What lenses were used on 2001: A Space Odyssey? - Quora

«У нас сегодня скорее вкусовая блажь, нежели идеология»

«У нас сегодня скорее вкусовая блажь, нежели идеология»

Почему советская культура до сих пор актуальна, как изменялось представление о ней в России, тоскуют ли по советской культуре там, где не любят СССР, и почему инфраструктура современной российской культуры напоминает советский бронепоезд, стоящий на запасном пути, -- об этом «Газете.Ru» рассказал профессор, руководитель школы культурологии НИУ ВШЭ Виталий Куренной.

— Мы живем без СССР уже 25 лет, но с утра до вечера радио- и телеэфир заполнен советскими фильмами и песнями или воспоминаниями о них. Что было такого в советской массовой культуре, что до сих пор не может оставить россиян равнодушными?

— Мне кажется, советская культура просто никуда не уходила, она присутствовала постоянно. У нас ведь даже не было такого периода, когда бы по телевизору не крутили советские фильмы. На эстраде сегодня каким-то чудом выступают те же люди, которые поют свои песни о главном со времен СССР.

Это не только обычная инерция, тут сработало некое весьма уникальное сочетание исторических факторов. Мир чудовищно изменился в 90-е, и все это время советская культура выполняла функцию поддержания сознания преемственности жизни — несмотря на глубокие и драматические перемены.

Есть основной миф о советской культуре, что она очень душевная, про любовь, про человеческие отношения. Для этого, конечно, есть некоторые основания. Советскую культуру можно назвать целомудренной, а можно назвать стерилизованной — некоторые стороны жизни были из нее исключены.

Даже мультфильм «Ну, погоди!» критиковали на советских худсоветах из-за того, что там есть сцены насилия.

— То есть россияне скучают по целомудрию?

— В этом нет ничего плохого, но дело в том, что советская культура была разорванной, двойной. Публичная, она же официальная, витринная, культура имела свою обратную сторону — огромное и непрозрачное теневое дополнение. С одной стороны, секса не было. Возьмите, например, одного из самых популярных народных бардов позднесоветского периода — Владимира Семеновича Высоцкого. Его популярность объясняется не в последнюю очередь тем, что он очень точно выражал эту двойственность. С одной стороны, он автор возвышенных романтических баллад о любви, а с другой — вполне себе жизненного «Романа о девочках». Из которого следует, что за внешним целомудрием скрывалась довольно разнообразная сексуальная жизнь.

Люди, которые еще хорошо помнят советский период, переходят сегодня в такой возраст, когда их память работает избирательно. Действует универсальный механизм, который самым точным образом выразил классик: «Что пройдет, то будет мило». Но при этом именно они продолжают оставаться в обществе на ключевых позициях, что также оказывает структурное влияние на культуру.

Молодое поколение уже не имеет реального советского опыта, поэтому склонно эту избирательность и витринную демонстративность принимать не за часть советской культуры, а за ее целое.

— Чем полезен опыт советской культуры сегодня?

— Ну, во-первых, это часть истории современной культуры, без нее она бы не состоялась ни в каких проявлениях — ни в хороших, ни в плохих. Ностальгирующие по советской культуре часто любят противопоставлять ее постсоветскому упадку. В некоторых отношениях с этим нельзя не согласиться.

Но все, что вылезло наружу в постсоветский период, не инопланетяне завезли. Мы сами это все и сделали — люди, воспитанные в рамках советской культуры.

И поэтому я бы сказал, что весь постсоветский период является лучшим тестом на состоятельность модели идеократического управления культурой, утратившей ту хватку, которую могло себе позволить только советское общество.

Ваш вопрос предполагает, что советскую культуру можно представить как супермаркет — что-то оттуда взять, а что-то можно оставить. Боюсь, это не так. Она была целостным комплексом, тотальным — или холистским, если не использовать термин с оценочными политическими коннотациями. Поэтому о тех элементах, которые сегодня заимствуются из советской культуры в качестве отдельных элементов, я могу рассуждать только иронически.

Конечно, пожилые люди, которые сегодня выступают на всяких торжественных мероприятиях и на экране телевизора, с легкостью актуализируют советские пропагандистские штампы об «американской военщине» и «загнивающем Западе».

В каком-то смысле можно сказать, что этот поднятый новейшим обострением международных отношений дискурсивный ил со дна — да, он пригодился.

Есть большая тема советской культурной политики, и может показаться, что некоторые ее элементы сегодня также возвращаются. Но на самом деле советская она только по декорациям. В советскую культуру был вставлен мощный стержень идеологии, который к тому же и не в Министерстве культуры ковался.

У нас сегодня скорее вкусовая блажь, нежели идеология, наличию которой, напомню, препятствует основной закон Российской Федерации.

То есть чиновники хотят, чтобы у нас было патриотическое кино. Как в Голливуде. Американцы могут снимать вполне себе кондовое патриотическое кино, а наши деятели — не могут. И дело, очевидно, не в бюджетах. Чтобы снимать такое кино, вам требуется определенное качество творческой элиты, вполне искренней в своем творчестве. А у нас у руля в этой отрасли продолжает стоять поколение, которое успешно прошло советскую школу двоемыслия.

— По какому периоду советской культуры тоскуют современные россияне больше всего?

— Скорее это некий размытый, импрессионистический образ эпохи застоя: режим уже не был людоедским, была масса хороших моментов. Но главное в нем — это именно его застойность, то есть стабильность. Отсутствие стабильности, риск, стресс, кризис — основные черты цивилизации модерна. Поэтому стабильность — его основная романтическая утопия, у нас эта утопия имеет форму ностальгии о золотом веке советского застоя.

Важен, конечно, период войны, точнее говоря, Победа. Здесь огромная культурно-смысловая проблема, имеющая прямые социально-психологические последствия. Заключается она, на мой взгляд, в том, что

переход от советского к постсоветскому периоду оказался интерпретирован российским массовым сознанием как фактически военное поражение.

Но эта интерпретация и есть чисто «западная», именно так себе представляет переход России от советского к постсоветскому периоду западный миф о «победе в «холодной войне». Но никакого поражения не было. Иллюзии, связанные с выбранным страной путем развития, были, поражения — не было.

Но пока есть это осознание, будет и тяга по компенсирующему ему триумфу, что мы, собственно, и наблюдаем в последнее время.

— Свойственна ли тоска по советской культуре только России или всем странам постсоветского пространства?

— Она есть везде, даже в Восточной Германии. Более того, такая ностальгия распространена даже в тех постсоветских странах, которые сегодня переживают бурный и зачастую не очень красивый период становления национального государства. Казалось бы, очевидно, что все там построено на целенаправленной критике советского прошлого, переносимой — справедливо или нет, отдельный вопрос, — на современную Россию, причем размах и интенсивность этой десоветизации, «деколонизации» иногда просто поражает. Но это не отменяет ностальгии.

В той же Грузии предприняты очень последовательные шаги по минимизации роли русского языка, по созданию вполне себе враждебного образа России: центральный монумент в Тбилиси — это памятник жертвам русских. Не просто какого-то определенного события, а именно русских. (Памятник погибшим в борьбе против России. Речь в частности о грузинских юнкерах, убитых в 1918 году, участниках антисоветского восстания 1924 года, погибших в абхазской войне в начале 1990-х годов, а также жертвах российско-грузинской войны 2008 года. — «Газета.Ru».)

А с другой стороны, что является одним из самых заметных, узнаваемых брендов Грузии? Все тот же Сталин.

Напротив Музея советской оккупации можно найти сувенирную лавку, заваленную магнитиками со Сталиным. Государственный музей Сталина в Гори работает, в туристах там нет недостатка, там экспозиция почти не менялась с 1980-х годов. Есть и чача «Сталин», и вино «Сталин» — причем не одно. Такие вот парадоксы ностальгии, превращенной в культурный аттракцион.

— Смогла ли российская культура гармонично наследовать советскую? Или произошел некий слом, отказ от наследства?

— С одной стороны, хотим мы этого или нет, современная российская культура — исторический наследник этой культуры, с другой — вопрос дифференцированный. Но есть по крайней мере один элемент культуры в широком смысле, а именно — инфраструктура реализации государственной культурной политики, которая действительно изменилась сравнительно мало.

Какие-то перемены шли в организации образования, науки — это все проходит громко, об этом знает каждый. А вот сеть учреждений культуры — своего рода тихая заводь. Эта инфраструктура культуры в стране была создана в советский период, и она почти не трансформировалась. Музейная система, библиотечная, система театров, домов культуры. Более того, мы видим, что, когда с этой сетью начинают работать, это вызывает очень жесткую реакцию общества в лице прежде всего творческого сообщества.

Сергей Капков, выступая однажды в Госдуме, сказал: если бы он как региональный министр культуры попробовал закрыть какие-то библиотеки, то его тут же в Думе и разорвали бы.

Государственная инфраструктура учреждений культуры — это самый преемственный по отношению к советскому периоду элемент нашей культуры. Любое изменение в этой области воспринимается очень негативно.

Но надо понимать: вся эта сеть была выстроена под очень определенные задачи, среди которых главнейшая — ведение в обществе пропагандистской работы. И эта инфраструктура в силу своей преемственности до сих пор ощущает пустоту и вакуум изъятой из нее пропаганды. Множество людей, которые входят в творческие союзы, рожденные в СССР, первое, что сегодня вам скажут: «А где для нас госзаказ?» Вот вам и весь результат стремления к свободе художественного творчества. Конечно, там шли свои процессы, происходила спонтанная трансформация функций — достаточно взглянуть на ярмарки шуб в любом российском Доме культуры, — но каркас остался.

Это как реактор, из которого подняли урановый стержень, но сам механизм всегда готов его воспринять обратно.

Инфраструктура культурной политики — это старый советский бронепоезд, стоящий на запасном пути.

— Что должно произойти, чтобы ситуация начала меняться? Уйти поколение?

— Культура основана на преемственности. Но все же в современной культуре на первый план выходит вопрос ее обновления, шанса для новых талантов. Для этого нужна понятная система поддержки, чтобы творческие люди смогли получить грант, снять студию, где-то конкурировать. У нас же все очень феодально и кланово — это видно невооруженным глазом.

— Есть популярная точка зрения, что советская культура как раз тем и была хороша, что в ней работали социальные лифты. И девушка из казахского села с хорошими вокальными данными вполне имела шансы на успешную карьеру в Москве.

— Социальные лифты в Советском Союзе лучше всего работали при Сталине и его методах реализации культурной революции. И достигалось это одним способом: в какой-то момент убирали всю элиту, и молодежь с воодушевлением занимала освободившиеся места. Естественная реакция на такую политику — тот самый застой, когда вместе с руководством дряхлела страна. В позднесоветское время эффективность социальных лифтов, думаю, сильно преувеличена. Именно тогда сложилась система кланов, которая в каких-то сегментах сохранилась до сих пор. Но советское общество все же было достаточно мобильным — и в горизонтальном, и в вертикальном плане.

В горизонтальном плане мы сейчас, кажется, только достигли советского уровня. Благодаря, кстати, некоторым реформам — например, ЕГЭ. Сколько бы ЕГЭ ни ругали, именно этот механизм предотвратил окончательную феодализацию территории страны. Например, более 60% студентов в нашей Школе культурологии не из Москвы.

Но ротации в творческой сфере культуры нам сегодня не хватает. Точнее, страна никак не может найти тот единственный срединный путь, на котором нет нужды погружаться в длительный период застоя, чтобы избежать революционных преобразований.

Переход к рыночной экономике, который власти Северной Кореи стараются не афишировать, начался 10-15 лет назад, и набрал обороты в эпоху Ким Чен Ына. Наибольшие дивиденды он принес ближнему окружению северокорейского лидера. Ким Чен Ын взялся за обустройство Пхеньяна, богатые районы которого обзаводятся небоскребами, фитнес-клубами и дорогими ресторанами, а для местных богачей становятся своей параллельной вселенной.

Роскошь за бамбуковым занавесом

Весной 2016 года южнокорейское издание The Chosun Ilbo сообщило, что руководство КНДР призвало своих граждан готовиться к голоду «на сложном пути революции». Но все это не касается богатых миллениалов и их родителей. В Пхеньяне для богачей работают рестораны, суши-бары и кофейни, где можно заказать стейк из говядины по цене полугодовой зарплаты среднестатистического северокорейца ($50) и запить его одним из десятка видов местного разливного пива. Тем, кто предпочитает домашнюю кухню, подадут пибимпап — традиционное корейское блюдо из риса с овощами, вареным яйцом и мясом. Порция пибимпапа обойдется примерно в $7 — дороже, чем аналогичная порция в Сеуле. Богатым северокорейцам также не чужда привычка неспешно выпить чашку кофе. Цены на напитки в кофейнях Пхеньяна колеблются от $4 до $8. Нередко в ресторанах северокорейской столицы гости едят за бамбуковыми шторами. Они нужны для того, чтобы в случае появления в заведении иностранцев те не могли увидеть, что находится в тарелках у местных богачей.

Недостатка в продуктах для богатых в Пхеньяне тоже нет: главное знать, куда за ними идти, и иметь при себе валюту. Ведь только ее принимают в двухэтажном универмаге «Потонган Рюген». Здесь можно найти мраморную говядину, норвежского лосося, европейские сыры, оливковое масло и алкогольные напитки — от крафтового пива до первоклассного шампанского. При этом ООН уже несколько лет бьет тревогу по поводу тяжелой гуманитарной ситуации в КНДР, — сообщает ТАСС. Около 70% населения лишены доступа к необходимому для поддержания здоровья питанию. Рацион среднестатистического северокорейца состоит из риса, пшеницы и кукурузы, а небольшой кусок мяса он в лучшем случае получает к празднику, главные из которых — день рождения Ким Чен Ира и Ким Ир Сена.

В последние годы на дорогах Пхеньяна стало больше легковых автомобилей, в том числе люксовых марок. И это несмотря на санкции ООН, запрещающие ввозить в Северную Корею такие предметы роскоши, как яхты, машины представительского класса и ювелирные украшения из драгоценных камней. Кроме того, в северокорейской столице начали работать первые сервисы такси. Таких компаний западные корреспонденты насчитали около 5-7, сообщает The Independent.

Мода в спортзале и подпольная пластика

Молодые и богатые столичные жители КНДР в одежде предпочитают такие бренды, как Zara, H&M и Uniqlo. Одежду им привозят из соседнего Китая. В последние годы ориентиром в плане стиля для местных женщин стала первая леди страны Ли Соль Чжу. Супруга Ким Чен Ына появляется на публике в костюмах ярких цветов, вещах из кружева, брюках и даже туфлях с открытым мысом, считающихся в Северной Корее эпатажем. Также первая леди может позволить себе сумку Dior и ожерелье Tiffany & Co.

Тем не менее, кореянки, даже из числа обеспеченных, могут появиться на улице далеко не во всем. В апреле 2016 года правительство Северной Кореи ввело запрет на ношение «западной одежды», слишком короткие юбки и топы без рукавов также находятся в стране под запретом. «Если ваша одежда слишком яркая и не соответствует северокорейскому стилю, на улице вас может задержать инспектор и записать ваше имя. После чего оно будет транслироваться по местному радио», — такие слова Ли Си Хен, дочери бывшего высокопоставленного чиновника, чья семья бежала из КНДР в США, приводит газета The Independent. Из-за этого в последнее время самыми модными местами Пхеньяна стали фитнес-клубы. «В КНДР люди вынуждены одеваться консервативно. Поэтому они идут в спортзалы, где могут показать модные вещи и свое тело. Девушки предпочитают легинсы и короткие топы. Самый популярный бренд у женщин — Elle, у мужчин — adidas и Nike», — добавляет Ли Си Хен.

Еще один признак благосостояния по-северокорейски — возможность отправиться к пластическому хирургу. Среди самых популярных операций значится блефаропластика. Но поменять форму век и придать глазам европейский вид не так-то просто. Пластические операции в КНДР находятся под запретом. «Вы можете получить визу и выехать из страны по медицинским показаниям, — объясняет Ли Си Хен. — Но пластическая хирургия таковыми не является. Тем временем красота является конкурентным преимуществом в стране». Поэтому жительницы Северной Кореи вынуждены идти в подпольные хирургические кабинеты, где стоимость блефаропластики колеблется от $50 до $200.

Роскошь по-северокорейски, конечно, отличается от роскоши на западный манер. Но в стране, где из 25-миллионного населения лишь 3 млн имеют мобильные телефоны, возможность вкусно и сытно поесть, обзавестись абонементом в спортзал и модными лосинами — уже довольно много.