In a world filled with frothy pop songs and multimillionaire musicians, it’s not often that a song goes to the top of the iTunes chart based purely on ethical reasons.

That’s exactly what’s happened in Austria, however, where a recorded minute of silence in honor of asylum-seekers trying to escape from countries of conflict has shot to No. 1 on the iTunes music chart — with the money raised going to a local refugee project.

The one-minute track was recorded by visual artist Raoul Haspel, who aims to “defy tradition with his work.” The track retails for 99 cents, although it is not yet available to download, and the No. 1 downloads slot is based entirely on preorders.

This isn’t the first time artists have recorded silent “music.” In 1952, experimental American composer John Cage “composed” the track “4′33″,” which consists of four minutes 33 seconds of total silence.

More recently, indie funk band Vulfpeck created an album in 2014 called Sleepily that is composed of silent tracks, which they encouraged fans to listen to over and over while they slept to rack up royalties for the artists. The cheeky concept earned $20,000 for the group before Spotify finally wised up and got rid of it.

Neither of those two concepts have the integrity of Haspel’s concept, though. You can preorder his track “Schweigeminute (Traiskirchen)” here.

Source: DW

Корреспондент BBC Capital решил узнать, как в Кремниевой долине обстоят дела с религией и духовностью, и был удивлен.

Среди сотен ничем не примечательных бетонных зданий Кремниевой долины - ведущего инновационного кластера США, где расположены штаб-квартиры ряда крупнейших высокотехнологичных компаний - можно обнаружить на удивление много молитвенных домов.

Их прихожане - успешные и богатые жители технологической столицы мира. И это удивительно, поскольку население Кремниевой долины известно своим агностицизмом, а не религиозностью.

"Это место влечет личности типа А (психологический термин, описывающий активных, склонных к конкурентной борьбе людей – Ред.), - говорит Винсент "Скип" Вакарелло, автор книги "Найти Бога в Кремниевой долине" (Finding God in Silicon Valley). – Очень немногие люди из этой категории регулярно посещают воскресную службу в церкви. Их боги – это деньги, новые технологии, успех и тому подобное".

Согласно недавно проведенному исследованию, Сан-Франциско, Окленд и Сан-Хосе лидируют среди американских городов с наименьшим числом верующих, принадлежащих к традиционным конфессиям.

Этот образ равнодушного к религии населения дает неверное представление о реальном положении дел: новые молитвенные дома, возникающие тут и там по всей Кремниевой долине и в более обширной агломерации залива Сан-Франциско, не испытывают недостатка в ревностных прихожанах.

По-видимому, работа и дом не всем заменяют тягу к духовности.

(Другие статьи сайта BBC Capital на русском языке)

Церкви, храмы, другие места поклонения открываются в бизнес-парках, складских помещениях и общественных центрах.

"Сюда приходит много людей - они осознали, что можно сделать головокружительную карьеру, зарабатывать бешеные деньги, но всего этого все равно недостаточно для настоящего душевного покоя", - говорит 25-летний Остин Уолтерман, работающий в индустрии компьютерных игр.

Термин "Кремниевая долина" появился в 1970-х гг. Он описывает территорию с большой плотностью высокотехнологических компаний к югу от Сан-Франциско, которая включает такие города, как Пало-Альто, Маунтин-Вью, Саннивейл и Сан-Хосе.

Кремниевая долина - локомотив американской экономики; ее ВВП сравним с ВВП некоторых из наиболее экономически развитых стран мира, а воротами в нее служит Сан-Франциско - сам по себе крупный финансовый центр.

"Изголодались по религии"

По мере роста технологического сектора американской экономики центральная часть Сан-Франциско - города, где в конце 1960-х зародилась контркультура хиппи - начала ассоциироваться больше с желанием разбогатеть, нежели с поиском духовного опыта.

Но в наше время на одной из периферийных улочек города приютилась церковь новой ветви евангелистского христианства - Эпическая церковь (Epic Church).

Эта церковь непохожа на, скажем, куда более традиционный Собор Божьей благодати в районе Ноб-Хилл. Но она привлекла к себе неприкаянные души города, а также офисных трудяг Кремниевой долины.

Основанная в 2011 г. пастором Беном Пилгрином, Эпическая церковь располагается за стеклянными дверьми современного офисного здания к северу от площади Юнион. С улицы ничто не выдает ее присутствие - кроме скромного указателя, стоящего на тротуаре.

Прихожане носят джинсы, шорты и сланцы. Одни обновляют статус своего местоположения на мобильных устройствах, другие направляются в просторный конференц-зал за стеклянной перегородкой, чтобы пообщаться со знакомыми. В главном зале музыкальный ансамбль разогревается перед службой.

На службу собралось уже около 500 прихожан, и постоянно прибывают новые. Все они полны энтузиазма.

"Это означает, что люди изголодались по религии, - говорит Пилгрин. - Тут есть люди, за последние два года ставшие миллионерами в результате выхода компаний Facebook и Twitter на IPO. Многие чрезвычайно успешные бизнесмены приходят к нам, потому что хотят от жизни чего-то большего".

Хотя Уолтерман, по его собственному выражению, занят делом своей мечты, он начал посещать церковь, потому что почувствовал, что в его жизни чего-то не хватает.

"Благодаря церкви я приобрел лидерские качества, - говорит он. - Я стал лучше относиться к окружающим меня людям, церковь действительно изменила мою жизнь".

В самых неожиданных местах

Неприметные снаружи церкви, храмы и молитвенные дома Кремниевой долины, представляющие большой диапазон верований и конфессий, возникают порой в самых неожиданных местах.

Подобно тому, как высокотехнологичная отрасль когда-то зародилась в гаражах, приспособленных под первые примитивные мастерские, службы проводятся в незанятых складских помещениях.

"Речь идет не о традиционных храмах с куполами или минаретами", - говорит профессор Филип Бу Райли, преподающий религиоведение в Университете Санта-Клара с конца 1970-х гг.

Он продолжает: "Через дорогу от тайваньского буддистского центра Западной школы недавно открылся новый индуистский центр. Похоже, у индусов сейчас строительный бум. Дальше по улице - корейская пресвитерианская церковь. Но все эти места не бросаются в глаза - они выглядят как ничем не примечательные офисные помещения".

Большая часть денег на строительство новых церквей или расширение существующих собирается в форме пожертвований от успешных бизнесменов. Богатство обитателей Кремниевой долины позволило индуистским храмам, которые раньше едва сводили концы с концами, превратиться в центральные объекты местной индийской диаспоры.

"За те 30 лет, что я здесь живу, количество представленных в округе религий несомненно выросло, - говорит Райли. - Их присутствие не всегда бросается в глаза, но в целом религии стало гораздо больше".

Индийская община тесно связана со многими инновациями, прославившими Кремниевую долину. Исследование, проведенное Калифорнийским университетом в Беркли, показывает, что в период с 2006 по 2012 гг. 32% всех новых компаний, основанных иммигрантами в этом регионе, пришлось на индийских предпринимателей. А самые одаренные представители общины стали миллиардерами.

Индуистский храм в Саннивейл недавно открылся после реконструкции стоимостью в 2,4 млн долл. Теперь у него есть огромный молитвенный зал, украшенный десятками мраморных статуй богов и богинь.

"Переехав сюда за десятки тысяч километров из Индии, мы привезли с собой свою культуру, - говорит Аннапурна Деви Пандей, профессор антропологии из Калифорнийского университете в Санта-Крузе. - Зная, что наши дети, когда вырастут, тоже будут жить здесь, мы хотим создать для них уголок Индии".

Нерелигиозная церковь?

В городе Пало-Альто, расположенном в сердце Кремниевой долины, находится еще одна необычная церковь - Христианская городская (Christian City Church или C3 Church). Потенциальных прихожан она зазывает таким слоганом: "Вы не религиозны? Мы тоже".

Каждое воскресенье на стене здания еврейского общественного центра, в котором церковь снимает помещение, вывешиваются разноцветные флаги.

Царящая в лекционном зале атмосфера вызывает ассоциации скорее с ночным клубом, чем с местом совершения богослужений. Христианская городская - детище австралийского пастора Адама Смоллкомба, переехавшего в Кремниевую долину с единственной целью - основать здесь церковь.

"Мы хотели дать людям возможность принадлежать к нашей церкви вне зависимости от их верований", - говорит Смоллкомб.

По его словам, мероприятия, проводимые Христианской городской, не носят религиозного характера, так что церковь не подпадает "под официальное определение религиозной организации".

Напротив, говорит он, "наш основной постулат заключается в том, что в определенных случаях необходимо ставить на первое место общину, а не Христа".

Вадим Лаврусик, работающий менеджером по продукции в компании Facebook, приходит на собрания церкви вместе с семьей. По его словам, Христианская городская является отражением предпринимательской культуры Кремниевой долины, стимулирующей нестандартное мышление.

"Здесь поощряются умение думать независимо и стремление разобраться в вещах", - говорит он.

Местным прихожанам разных конфессий, вне зависимости от степени религиозности, похоже, удается примирить свои духовные искания с культурой "победы любой ценой", пронизывающей Кремниевую долину.

Духовные поиски в этой высокотехнологичной агломерации теперь стали проще - больше не нужно беспокоиться о том, что коллеги-агностики заклеймят тебя позором.

Кремниевая долина - весьма замкнутый в себе мир, обитатели которого могут попасть в зависимость от постоянной гонки за разработкой новых технологий и основанием все новых компаний, говорит Вакарелло. Далеко не для всех в этом заключается рецепт счастья, отмечает он.

Вакарелло, который на протяжении многих лет не посещал церковь, сейчас занимает пост председателя собрания предпринимателей, известного как Завтрак бизнесменов Кремниевой долины с утренней молитвой.

"Просто я чувствовал, что в моей жизни чего-то не хватает", - объясняет он.

Прочитать оригинал этой статьи на английском языке можно на сайте BBC Capital.

В столице Северной Кореи Пхеньяне пройдут концерты словенской милитари-группы Laibach, которая в своих песнях и клипах эксплуатируетнацистские образы. Выступления музыкантов приурочены к празднованию 70-летия освобождения Корейского полуострова от японской колонизации. Концерты пройдут 19 и 20 августа, сообщает The Telegraph.

В среду концерт состоитcя в консерватории Ким Вон Гюн, которая вмещает около двух тысяч человек. Неизвестно, посетит ли мероприятия лидер КНДР Ким Чен Ын.

"Наша главная задача, чтобы как можно больше жителей Северной Кореи услышали наши концерты, мы также постараемся договориться, чтобы на них присутствовали и некоторое количество иностранных посетителей - в духе братства и взаимопонимания между народами", - говорится в сообщении на сайте рок-группы.

Отмечается, что группа будет играть не только свои композиции, но и исполнит некоторые народные корейские песни. По всей видимости, Laibach перепоет их в своем промышленно-милитаристском стиле. 

"Это очень необычное событие и первый концерт такого рода в Северной Корее", - заявил сказал Саймон Кокерелл, генеральный менеджер фирмы Корё Ту из Пекина, которая располагает несколькими билетами на концерты группы. "Это не та музыка, которую, как правило, слушают северокорейцы", - добавил он.

Сами участники группы Laibach подчеркивают, что едут в КНДР не "ради скандала", а с целью наведения культурных мостов. Музыканты словенской группы известны своим пристрастием к использованию военной символики на сцене - в частности нацистской, - чем заработали репутацию "фашистов". Фанаты группы оправдывают музыкантов, говоря, что этот имидж есть всего лишь "критика тоталитарной идеологии", отмечает портал @music.

Норвежский промоутер Мистер Траавик (Mr Traavik), выступивший организатором концертов Laibach, уверен: "И Laibach, и КНДР принимаются миром неправильно - у обоих фашистская репутация, что не соответствует реальности".

По его словам, если бы Laibach были фашистами, то их не пригласило бы Министерство культуры Польши выступить в Варшаве и перепеть партизанские песни в ознаменование 70-летия городского восстания против нацистов. "Думаю, поляки, которые наиболее пострадали от гитлеровской Германии, никогда не сделали бы этого, если бы не знали, что Laibach в действительности пародируют тоталитаризм", - добавил он.

В целом Laibach, которая была сформирована 1 июня 1980 года в Трбовле, небольшом промышленном городе в центре Словении, играет в стиле индастриал-рок. В их песнях электронная музыка сочетается с маршевым битом. Кроме того, Laibach перепела множество популярных песен. Рок-группа не имеет постоянного состава - он меняется в зависимости от концертной программы, поэтому ни на одном концерте Laibach нельзя увидеть на сцене одновременно всех музыкантов. Многие из музыкантов ранее принимали участие в проектах-предшественниках Laibach либо параллельно выступают в других группах.

3 сентября выйдет двухтомный роман Виктора Пелевина «Смотритель», который станет частью большого книжного проекта. Как сообщили «Ленте.ру» в издательстве «Эксмо», одновременно со «Смотрителем» будет опубликован сборник «MESMERIZED. Павел Первый, Месмер и их эпоха», в который войдут «Подпоручик Киже» Юрия Тынянова, «Павел I» Дмитрия Мережковского, «Павел I» Владислава Ходасевича и «Месмер» Стефана Цвейга.

Такая подборка не случайна. «Смотритель» связан с несколькими загадочными историческими фигурами: императором Павлом I и врачом, открывшим «животный магнетизм», Францем Антоном Месмером. В первом томе романа Пелевина император предстает алхимиком и месмеристом. В книге он не убит заговорщиками. Государственный переворот был спектаклем, позволившим Павлу Алхимику незаметно покинуть Петербург. Он отбыл в новый мир, созданный гением Франца-Антона Месмера, – Идиллиум и стал его первым Смотрителем.

Второй том рассказывает о другом Смотрителе Идиллиума — Алексисе де Киже. «Алексис — Блюститель миропорядка. Он создает Все из Ничего и за этой работой беседует с Четырьмя Ангелами. Он равен Богу. Но… Смотритель сам не знает, кто он и откуда взялся. А выяснить это необходимо. Иначе он не станет настоящим Мастером», — говорится в тексте пресс-релиза.

По словам издателей, новая книга Виктора Пелевина дает ключ к историческим загадкам, заставляет иначе взглянуть на роль императора Павла I и доктора Месмера и под другим углом прочесть тексты из сборника MESMERIZED.

Язык меняется всегда и везде, но сегодня кажется, что русский язык находится под особо сильным влиянием: с одной стороны на него воздействует общественно-политическая обстановка, с другой – непрекращающаяся революция в области коммуникаций. Происходят сдвиги и в области содержания, и в области формы. «Газета.Ru» решила поговорить об этом с филологом, профессором ВШЭ Гасаном Гусейновым.

— Насколько влияние на язык сегодня ощутимо и как эти процессы выглядят с точки зрения науки?

— Язык — это особая сущность, которой занимаются разные науки. С точки зрения лингвистики особых изменений в современном русском языке нет, если не считать лексических заимствований, расширения сквернословного пласта, более интенсивного, чем на протяжении XX века, влияния устной речи на письменную, которую можно зафиксировать количественно.

А вот с точки зрения истории культуры, которая тоже занимается языком, наблюдаются очень значительные перемены: коммуникация между носителями русского языка становится все более проблематичной. Целые слои населения обращаются со своим языком примерно так, как мартышка с очками из известной басни.

— За последний год в лексиконе возникло много новых слов и понятий: от «ватников» до «гейропы». Какой характер, на ваш взгляд, носит современное словотворчество?

— Как и прежде, чем больше новизны, тем более интенсивной работы от языкового сообщества эта новизна требует. Когда общество не справляется с этим потоком, происходит примерно то, что когда-то так хорошо представил в своей песне про иноземного бегуна Владимир Высоцкий: «Осталось только материться».

— От чего зависит потенциал нового слова и какие из новинок имеют много шансов остаться в языке, а какие, очевидно, не имеют их вовсе, и мы скоро о них забудем?

— Есть шансы, если слову удается оторваться от прецедентного текста, получить более широкую область применения. Либо сохраняя при этом внешнее сходство с каким-то простым имеющимся словом из базового словаря, либо являясь на вкус общества невероятно своеобразным и вместе с тем чем-то милым носителям языка...

— Какие противоречивые условия.

— Да, именно. Но именно такое слово может застрять надолго.

— Например?

— Есть же старые заимствования, совершенно обрусевшие, вроде «шлагбаума». Сейчас в современном языке целый пласт связан с новой техникой коммуникации. Мне кажется, глагол «расшарить» в значении «сделать доступным другим пользователям». Да и слово «пользователь», просто калька с англо-американского «юзера», и она прижилась.

Новизна ситуации только в том, что сейчас слова не теряются, как это было в устном обиходе прежде. Раньше нужны были годы и годы труда, чтобы из переписки, например, извлекать формы устного бытования того или иного слова. А теперь все застревает в соцсетях.

— В публицистических текстах стало встречаться пугающее количество кавычек. Такое ощущение, что все стало «так называемым». Существует ли такая тенденция, на ваш взгляд, и если да, то с чем это может быть связано? Что это – пронизывающая все и вся ирония, элемент эзопова языка или просто склонность к цитированию?

— Это большая тема. У кавычек в письменной речи много функций. Одна из них – простое цитирование или функция, так сказать, положительная. Другая, однако, чисто отрицательная, о которой довольно много написано применительно к русскому советскому или немецкому нацистскому языковым вариантам: для этих вариантов языка злоупотребление кавычками – это результат идеологического вторжения в сознание.

Достаточно тебе назвать оппонента не поэтом, а «поэтом», не ученым, а «ученым», и вот ты уже обесценил этого человека в глазах общества.

Официоз пользуется этим инструментом активно, народ часто – по инерции, просто потому, что люди плохо владеют языком и нуждаются во всяких «как бы».

— Продолжаются дебаты вокруг слова «хохлы». С одной стороны, его уже употребляют чиновники, то есть тем самым дают ему некий публичный статус, с другой стороны, тот же фейсбук активно за него блокирует. Кто в итоге оказывается последней инстанцией, определяющей статус спорного слова? Или подобные слова так и останутся политическим маркером?

— А в чем спорность этого слова? Это – этнофолизм или уничижительное обозначение украинца. Пользоваться им без кавычек в прямой речи и без явных признаков иронии или самоиронии может человек недалекий, но таких пользователей очень много, им и отвечают соответствующим образом.

— Насколько вообще сегодня меняется официальная речь? Почему чиновники и дипломаты вдруг заговорили подчеркнуто неформально? Являются ли они заложниками некой моды или, наоборот, ее проводниками?

— Правила официальной речи не меняются. А вот люди, которые находятся не совсем на своем месте и испытывают от этого комплекс собственной неполноценности, нарушают конвенцию, думая, что проявляют лихость. Спрос на это есть в обществе, находящемся под властью телевизора, откуда идет несколько низовых потоков – из сериалов «про ментов», а также из криков, оскорблений соловьево-киселево-малаховых. Так они друг друга и воспитывают потихоньку.

Четверть века назад такой анфан террибль был один – Жириновский, а сейчас это мейнстрим псевдополитического разговора.

— Как влияет на язык фактическое изъятие из него мата? К тому же запрещается ведь не только сам мат, но и, по сути, указание на его былое наличие (запрет звездочек и отточий). Находит ли он какие-нибудь лазейки и если да, то какие? И, конечно, как это изъятие влияет непосредственно на носителей языка? Какие слова взяли на себя функции нецензурной лексики?

— Мат не изъят из языка. Наоборот, он постоянно присутствует, и присутствие его только расширяется – за счет намеков, иносказаний и т.п. Любое казенное вмешательство в словоупотребление является проявлением глупости. Люди и ругаются, потому что их обычные речи не достигают цели.

Надо быть очень глупым человеком, чтобы думать, будто люди не найдут способа переозначить слово «звезда» или слово «буй» под нужды разговора с цензором.

— Можно ли говорить о какой-то целенаправленной (пусть даже неосознанной) работе государства с русским языком? Учитывая не только запрет мата, но и исчезновение из публичного поля благодаря стараниям госведомств ряда некоторых деликатных (опять же с точки зрения государства) тем. Ведь все чаще кажется, что борются у нас не с людьми или явлениями, находящимся вне закона, а с самим языком, рассказывающим о них.

— Государство у нас многослойное и многоукладное. Наряду с нормальными людьми, понимающими, что государственное, предписывающее вмешательство в культуру, по большей части, деструктивно, есть инициативные умники, которые хотят в этом лично убедиться. Они борются, да.

Главная ошибка тут в том, что язык как раз и нужен для обсуждения важных, в том числе деликатных, как вы сказали, тем. Если их запретить обсуждать, то они будут становиться все менее и менее деликатными.

Достаточно назвать хотя бы «запрещенный русский мат». А что, депутаты, принимавшие закон о запрете, или министры какие-нибудь изучали этот вопрос? Прослушал ли хоть один из законодателей курс лекций на эту тему? Сдал ли экзамен? Нет! Иначе говоря, без всякого изучения вопроса о смысле, функциях и причинах массового распространения этого явления, о котором как о вполне загадочном писали и Достоевский, и Макаренко, и Солженицын, они его просто запрещают. С такими показаниями к доктору надо обращаться, а не законы принимать.

— Вместе с новыми словами в активное употребление возвращаются и, казалось бы, давно похороненные. Я имею в виду советские лексемы. Широкую популярность в соцсетях приобрел тест «Советская газета или российская?», где предлагалось по стилю определить, современная это публикация или 30–40-летней давности. И сделать это неопытному стилисту было довольно сложно. Почему и как происходит «советизация» языка?

— Да, тест отличный, и я очень горжусь своим результатом – 9 из 9.

Советизации, однако, никакой не происходит. Просто десоветизации не было.

Не было осмысления советского опыта, изучения его как «иностранного», и он остался своим. И оказался питательной средой для новых идеологических эмбрионов, которые оживились – как в «Роковых яйцах» Булгакова. Но нет того мороза, от которого они бы перемерли.

— Насколько словотворчество, вызванное общественно-политическими реалиями, сравнимо с экспортом новых слов в нашу речь из интернет-жаргона? Этот экспорт, о котором писал ваш коллега Максим Кронгауз в «Самоучителе олбанского», на ваш взгляд, приостановился или просто видоизменился?

— Экспорт продолжается и будет продолжаться, потому что русский язык невероятно пластичен и берет новое охотно там, где оно появляется.

Поскольку мы сейчас в культурном, политическом, научном отношении, к сожалению, стали довольно отсталой страной, через языковой импорт потихоньку придет и новая реальность.

В этом я не уверен, но надежду такую имею.

— Люди в своем ежедневном общении все реже используют устную речь, договариваются в письмах, мессенджерах, смс. Устная коммуникация для многих становится стрессом. Как эта тенденция влияет на общую грамотность? И в целом на письменную речь?

— Равновесие между письменной, устной и промежуточными формами речи сохранить не так-то уж и легко. Можно сказать, что грамотность грамотных, в общем, процветает. То и дело сталкиваюсь с людьми, которые и пишут прекрасно, и говорят внятно и выразительно. Откуда берутся такие люди? Они просто много читают, как в бумаге, так и в цифре. Они обмениваются мнениями о прочитанном с себе подобными, они знают по два-три-четыре иностранных языка, ездят по свету и соотносят увиденное и услышанное с собственным опытом. Причем делают это письменно. Но таких людей все-таки меньше, чем малограмотных телезрителей.

— Как, на ваш взгляд, на язык влияют встраиваемые в него элементы визуализации? (Смайлики, стикеры, демотиваторы, инфографика и пр.) Можно ли говорить о качественно другой синергии?

— Что влияет, это точно. А как влияет? Большой вопрос. Например, комиксы – отличная вещь, но ведь на этой фазе восприятия и понимания можно застрять. Для кого-то это, впрочем, не страшно.

Такое обилие разных коммуникационных каналов и возможных форм высказывания требует от нас больше заниматься с детьми языком (языками), рисованием, больше путешествовать, работать руками, ногами и головой. Само преподавание языков – и родного, и иностранных – должно строиться в чем-то по-новому, а в чем-то – по очень старым образцам. Но такое образование очень дорого.

Вот почему разрыв между грамотным меньшинством и малограмотным большинством будет, к сожалению, только нарастать.

— Есть ощущение, что слова, описывающие виртуальную реальность, с легкостью пришли в повседневную речь, но никак не могут прийти в художественную литературу. Художественный текст им заметно сопротивляется – даже устоявшиеся интернет-выражения на бумаге выглядят дико. И, кстати, сопротивляется он не только словам, но и тому, что они описывают: на моей памяти в литературе последних лет нет ни одной натуральной сцены, где бы герой сидел «ВКонтакте» или постил селфи в инстаграм. С чем это, по-вашему, может быть связано? И может ли произойти это приятие в принципе?

— У вас есть такое ощущение? Интересно! А разве, например, Пелевин не обратный пример?

Знаете, моя коллега Ольга Левинская-Ахунова написала книгу о «Золотом осле» Апулея. Раньше я никогда об этом не задумывался, а Оля обратила внимание на то, что в греческой мифологии и в эпосе полным-полно коней и очень мало ослов. В тогдашней жизни на протяжении столетий ослов было, скорей всего, больше, чем коней. Но авторитетные повествователи – от первых слагателей до Гомера и дальше – поют нам о конях и не поют об ослах. Наверное, и сидение в «ВКонтакте» или фейсбуке, пощенье селфи в инстаграм и т.п. вещи воспринимаются писателями как занятие малоценное, только и всего.