На вопросы ИNАЧЕ отвечает Валерия НОВОДВОРСКАЯ. Беседа 1996 года. 

ИNАЧЕ: Валерия Ильинична, Вы известны как яркий выразитель нонконформистских взглядов в нашей стране. Что Вы вкладываете в понятие "нонконформизм"?

В.Н.: В понятие "нонконформизм" я вкладываю, во- первых, интеллект, который не поддается пропаганде, не поддается некоему общественно-предписанному стандарту восприятия, какому-нибудь телеканалу - первому, второму, третьему, четвертому, пятому или шестому. Это умение самому получать информацию и самому делать соответствующие выводы. Человек, который не умеет делать выводы, не умеет правильно получать информацию, никогда не будет свободен, потому что у него нет аппарата. Он никогда не будет нонконформистом, потому что у него нет для этого базы. Ну а дальше, как Вы понимаете, для любого нонконформизма нужно дерзновение, нужна абсолютная смелость. То есть человек не должен дорожить жизнью, потому что в наших условиях нонконформизм может завести очень далеко. И здесь еще нужна абсолютная правдивость. Человек должен не лгать. Вот, скажем, хочется ему стать депутатом, президентом, а он, тем не менее, не лжет. Вот сейчас начнется эта гонка (беседа происходила в преддверии президентских выборов - ред.), и вы увидите, какие рулады начнут выводить политики, как они будут мерзко врать, как они будут захлебываться в этом вранье, как они всем будут обещать золотые горы и реки, полные вина. Вот именно этого не надо делать.

ИNАЧЕ: Вопрос к Вам не как к политику, а как культурологу. Известно, что Вы любите Ницше и Джека Лондона и резко негативно относитесь к русской классике XIX века, погрязшей в моралистических проблемах. Но, может быть, из поэтов Серебряного века Вы можете выделить кого-то Вам духовно близкого?

В.Н.: Это не негативное отношение к русской классике, это негативное отношение к тем ментальным особенностям народа, которые стоят за этой классикой. Я думаю, что я Достоевского знаю гораздо лучше, чем записные славянофилы, очень люблю его перечитывать, потому что это - "красный свет". Он показывает, как не надо жить, как не надо мыслить, как не надо общаться. Очень много разных "не надо". Они фактически очерчивают всю человеческую жизнь. Так не надо жить - это уроки Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова. Потому что именно благодаря такому отношению к жизни у народа и интеллигенции, мы и приобрели ту сегодняшнюю помойку, в которой почти с головой утонули. Это - склонность растекаться мыслию по древу, это жуткая неконкретность, это неумение работать, это отсутствие собственного достоинства, вместо которого вялая мечтательность и просто тотальное нежелание отдаться какому-то конкретному делу, больная психика, все эти навороты патологических фантазий, которые свойственны героям Достоевского, это сон разума, который рождает чудовищ. Потому что только больной разум и больная страна, больной этнос мог породить все эти коллизии с князем Мышкиным, с Родионом Раскольниковым, с братьями Карамазовыми. И заметьте, что все эти потрясающие душу прекрасные порывы кончаются банальной уголовщиной. Или, в лучшем случае, безумием, как у князя Мышкина. Здесь нет выхода в разумную деятельность. Здесь тупик. Здесь нет умения здраво смотреть на мир, сделать его пригодным для жизни. Отсутствует даже нормальное отношение к человеку, нормальная дистанция. Есть только два варианта: мы или повисаем на человеке, так, что он от нас отклеиться не может, или стараемся топором его прикончить. Но ведь это совершенно ненормально. Такого рода отношения не должны складываться в человеческом обществе. И, надо отдать нам должное, мы умеем любую гадость объяснить, мы подводим философскую базу подо что угодно. Хотя под уголовщину не надо подводить философскую базу. Есть зло, есть добро, есть десять заповедей, которые нарушать нельзя ни в коем случае. Вот всю эту нашу достоевщину еще Мережковский хорошо объяснял - мол, все это прекрасно для литературы, вы видите, какая у нас прекрасная великая литература, но у нас никчемная, грязная, пошлая, ничтожная жизнь. В результате нашей великой литературы мы живем в неолите. Это все взаимосвязано. Поэтому это не нелюбовь к литературе, это нелюбовь к той жизни, которая стоит за ней. Если бы литература не влекла за собой подобные последствия, я бы ничего против нее не имела.

Поэты у нас другие. У нас есть поэты, которые пытались эту жизнь несколько дисциплинировать, или вообще не имели никакого отношения к этой жизни. Мои любимые поэты это Мандельштам, Пастернак, но самый любимый - это Гумилев. Потому что здесь впервые, может быть, в истории русской литературы великолепная поэзия была помножена на великолепную жизнь и великолепную смерть. Если вспомнить, как жалко и недостойно жили Мандельштам и Пастернак, то тем выше в этом плане достижения Гумилева, тем прекраснее его поэзия.

ИNАЧЕ: А как Вы относитесь к современной молодежной контр-культуре, например, рок-музыке?

В.Н.: Культура едина, а "контры" есть в каждом явлении культуры. Например, Степняк-Кравчинский и Писарев, наверняка, считали себя в "контрах" с Пушкиным и Толстым. Контр-культура, с моей точки зрения, это такое же тепличное растение, как и вся наша молодежная жизнь, которая не влечет за собой серьезного бунта, а влечет что-то вроде совершенно безобидных собачьих и кошачьих выставок. Вот когда сидят красиво причесанные барбосики с бантиками и очаровательные персидские кошечки, а посетители с почтительным изумлением ходят и их обозревают, мне это очень напоминает панков с их гребнями или рокеров, увешанных цепями, или хиппи, которые считают, что свобода заключается в том, чтобы ничего не делать, ходить немытыми и нечесаными. Это - внешние атрибуты, которых хватает от силы на несколько лет. Потом все живут по Пушкину: "блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел". Или, что еще хуже, это кончается наркоманией, алкоголизмом, бродяжничеством. В этом нет свободы. Робин Гуд, между прочим, одевался не в лохмотья, а в бархат и шелк. Он был дворянского происхождения, у него в лесу были вполне приличные женщины, его любили красавицы, он щедро раздавал золото бедным и его боялись самые знатные сеньоры. То есть наше представление о бродяжничестве, чтобы обязательно немытым и обязательно босиком - это ничего общего не имеет с благородными историями о европейских нонконформистских разбойниках. Вот Корсар у Байрона тоже - на прекрасном корабле, в прекрасном одеянии, в трюме у него сокровища. Если уж бродяжничать - то так.

Но мне лично смешно на все это смотреть, потому что я с семи лет не подчиняюсь никому, ни в школе, ни в других учреждениях, И для этого мне никогда не нужно было выстригать на голове гребень, увешивать себя цепями, дерзить взрослым. Я их просто не замечала и делала то, что считаю нужным. И не учиться, и ночевать как Гекльберри Финн в какой-нибудь бочке - это свидетельствует о той степени несвободы, которая цепляется за внешние атрибуты, потому что реальной свободы нет. Доказательств тому сколько угодно. Я думаю, что хиппи появились у нас с шестидесятых годов. Где были все эти хиппи, панки, рокеры, когда в 79-м году молодежь погнали в Афган? Где они были? Пошли как котятки! Стали стрелять куда приказывают. Я не слышала, чтобы с 68-го года и до наших дней был сорван хотя бы один призыв. Чтобы бегал министр обороны, рвал на себе остатки волос и кричал, что нельзя писать приказ о демобилизации, потому что никто не придет на замену. И сейчас - то же самое. Эти котятки, цепляющиеся за материнские юбки, (на самом деле парни - это солдатские матери) идут опять-таки куда их ведут. И зачем им при этом стричься под панков, и зачем им надевать на себя цепи, и зачем им тогда заявлять, что они не такие, как другие, когда они по сути послушное пушечное мясо. Если у них при этом будет гребень на голове, государство с них не взыщет, они ему и такие сгодятся. Другое дело - Соединенные Штаты, где публично сжигали повестки, где захлебнулась война во Вьетнаме, потому что молодежи так хотелось. Точно так же и алжирская война, которую вела Франция, захлебнулась, потому что никто не хотел воевать за ее цели. А у нас, посмотрите, как здорово получается: молодежь идет, куда ей приказывают, а на выборы либо вообще не идет, потому что будущее страны ее не интересует, или за Жириновского голосует. Вот если бы в МГУ его закидали тухлыми яйцами, тогда бы я поверила, что есть какая-то контр-культура. Где молодежные организации, которые были бы лучше взрослых организаций?

Современная молодежь не молода, я думаю, что они рождаются уже с бородой и с очками. Потому что благоразумие совершенно не идет молодежи. Молодежь должна быть романтична, она не должна еще в колыбели думать о своем счете в банке. У нас фактически нет молодежи и никогда ее не было, потому что октябрята, пионеры и комсомольцы были такими же ветеранами КПСС, как члены Политбюро. Разницы между ними никакой не было, все шагали в едином строю. Все фундаментальные основы молодости - нежелание ходить в колее, попытки основать какую-то иную, лучшую реальность, дерзновение - ей были совершенно не свойственны. Я думаю, что я в свои сорок четыре года гораздо моложе, чем любой студент, который не ходит на митинги, не рвет портреты вождей, не жег никогда советские флаги.

Что же до рока, то я думаю, в этoм была попытка прорваться на Запад. Это музыка абсолютно не российская, совершенно не соответствующая российской ментальности, это мелодии Америки. И я думаю, что молодые люди постигали Америку через эти мелодии, А поскольку я всегда была не от мира сего, и Запад я ношу в себе, и во мне не было ничего советского - а если говорить о русском, то ничего ближе XII века я не связываю с этим понятием - то рок мне был просто не нужен для прорыва на Запад...

ИNАЧЕ: Простите, очень интересно Ваше мнение о "русском" до XII века...

В.H.: Эти русские были не теми русскими, которыми они стали потом. До XII века русские оставались варягами. Тогда только две традиции было - славянская, "смягчающая", и традиция скандинавская, которая и создала Западную Европу, Я сторонник норманской теории и считаю, что именно скандинавы дали западный менталитет и Франции, и Британии, и Испании и т.д. Характер у каждого "дээсовца" - нордический, твердый, и если Баркашов пытается восстановить эту традицию, делая это совершенно не с того конца, то он показывает, что у него сплошь неграмотные люди, ничего на эту тему не читали и ничего не знают. А мы пытаемся восстановить скандинавскую, норманскую, варяжскую традицию, ту, благодаря которой Россия до сих пор двойственна, и благодаря которой русское западничество столько веков подряд бьется со славянофильством.

Это интервью на сайте ДС

Сообщество страха. Зачем российской власти суверенный интернет?

Российская Госдума (если кто-то еще помнит, так у нас называется орган, бывший когда-то парламентом) приняла в третьем чтении закон об «устойчивости и безопасности интернета в России», или проще — закон об изоляции Рунета или о «суверенном интернете». В общем-то оптимизма это все никому не внушает, и находится в русле кремлевской борьбы за живучесть, которую мы с вами обсуждали применительно к свежим ограничениям на спутниковую связь и борьбе с «фейковыми» новостями.

Однако для полноты понимания все же стоит обратить внимание на некоторые важные политические аспекты развернувшегося действа. И аспекты эти здесь не менее важны, чем знания профильных экспертов о том, как работает глобальная сеть и можно ли от нее отгородиться. 

Проблема безликих авторов

Как и все предыдущие законы, регулирующие работу интернет-компаний в России, свежий законопроект имеет номинальным автором человека, который не был способен его написать. Дело не в том, что нам стоит сомневаться в умственных способностях сенатора Клишаса — в конце концов люди, больные олигофренией, наручные часы не коллекционируют. Дело в том, что ни у одного члена ни одной из палат российского парламента в штате попросту нет людей, которые могли бы написать хоть какой-то закон о регулировании интернета в стране. Это не тот уровень власти и не тот уровень оплаты труда, чтобы в Совете Федерации или Государственной Думе водились такие специалисты.

Аппараты членов российского парламента занимаются для своих боссов чем угодно — заказом ресторанов, покупкой средств личной гигиены (это не шутка!), организацией статусных интервью и прочим, но только не работой над законопроектами, где эти самые боссы числятся авторами. У аппаратов профильных комитетов задачи чуть сложнее, но там тоже нет никакой инициативы. Да и тот же Андрей Клишас председательствует в комитете СФ по конституционному законодательству и государственному строительству, что к коммуникациям отношения не имеет. По большому счету, законопроект о «суверенном интернете» — это продукт коллективного творчества, олицетворяющий собой компромисс между ключевыми элементами российской системы власти: представителями высших кругов правящей группы, силовыми ведомствами, государственными компаниями и согласие с этим компромиссом всех остальных частей системы.

Не то чтобы кто-то из них получал в результате больше власти или материальных возможностей, но здесь ценно согласие само по себе — в понимании угроз, в необходимости большего контроля, в готовности подчиняться, в способах сохранения власти и ее консолидации. Мы же не слышим, чтобы кто-то подал в отставку в знак протеста против такой политики, против доктрины информационной безопасности. Более того, мы не слышим о массовых добровольных увольнениях сотрудников каких-нибудь Ростелекома или Mail.ru Group, не согласных с соучастием их компаний в том, что происходит с Рунетом. Значит, согласие работает, а реальные и потенциальные последствия не так и важны — политическая система сохраняется здесь и сейчас.

Таким образом, этот закон — результат общей цели по сохранению власти и взаимных тактических уступок и соображений по способам ее достижения. Прибавьте к этому отсутствие экспертизы и публичной политической конкуренции и бесконечное стремление разделить, а лучше вообще снять с себя ответственность за происходящее (такая у нас культура сложилась в прошлом веке) — вот и получаются сообразные этой системе законы. Реализуемые или нет — не знают и сами авторы, да это им и не важно. Важно, что внутри системы все бегут в одном направлении. И главным мотивом этого движения является страх Кремля по поводу своих перспектив.

Проблема исполнителей

Тем не менее, помимо проблемы авторов существует еще другая проблема — кто будет исполнять этот закон? И этот вопрос, пожалуй, даже важнее того, чем как он будет исполняться. Вот федеральный исследовательский центр «Информатика и управление» РАН выиграл конкурс на разработку системы контроля сетевых блокировок. Цена вопроса: почти 20 миллионов рублей. Но достаточно посмотреть профили сотрудников этого центра, и мы увидим в массе своей математиков и физиков средним возрастом сильно за 50 (кому-то и сильно за 70), измученных ежеквартальными отчетами о научной деятельности, погоней за публикациями в «статусных» научных журналах, индексами цитируемости и академическими надбавками. Могут они что-то полезное для Кремля изобрести? Гипотетически, да. Но без таланта и в стиле «на, отвали».

Или та же всемогущая ФСБ. Эта служба может испортить жизнь людям бесконечными проверками, высосанными из пальца уголовными делами и разного рода регуляцией жизнедеятельности. Но она также погрязла в бесконечных отчетах и бюрократии. Если среднюю (немаленькую по российским меркам) зарплату сотрудника поделить на количество проводимых на работе часов, то получится весьма посредственная сумма. То есть мы имеем дело с людьми, выполняющими банальную, рутинную работу (как тут не вспомнить «Банальность зла» Ханны Арендт), которые, выполняя задачу по контролю Рунета, еще больше погрязают в бюрократии.

С Роскомнадзором тоже все понятно. Ведомство сетевой цензуры, возглавляемое человеком, треть диссертации которого создано «копипастом» — это вовсе не про интеллект и высокий моральный дух. Жизнь, конечно, оно продолжит осложнять, но кто нам обещал, что свобода не потребует усилий? В любом случае Кремль в своем стремлении полностью контролировать Рунет столкнется с острой нехваткой квалифицированных кадров и с еще большим оттоком талантов и предпринимателей за рубеж, а российские IT-компании продолжат терять платежеспособных клиентов.

Разумеется, российскую власть это пока не сильно волнует, но интеллектуальная, экономическая и технологическая деградация страны неизбежно ведет к исчерпанию жизненных ресурсов ее политической системы.

Не сломалось — не чини

Интересно, что на уровне инфраструктуры (точки обмена трафиком, несколько десятков трансграничных кабелей и т.д.) централизация контроля над российским сегментом интернета идет уже не первый год и без всякого закона. Тут стоит хотя бы напомнить, что еще в 2014 г. блокирующий пакет в крупнейшей российской точке обмена трафиком MSK-IX через свою фирму Центр технологий и взаимодействия сетей приобрел тогда близкий к Кремлю, а ныне покойный адвокат Дмитрий Шумков.

И уже в 2015 г. через цепочку поглощений эта точка обмена трафиком оказалась в собственности все того же государственного Ростелекома. То есть процесс запущен давно и в специальном законе вроде бы не нуждался. Какие же тогда рационально практические, а не системно политические причины способствовали появлению законопроекта об изоляции Рунета? Что пошло не так? Если оставить за скобками тот факт, что Кремль всерьез уверовал в неизбежность мировой войны и потому нуждается в устойчивой информационной инфраструктуре, то останется не так уж много вариантов.

Отключить всю Россию от мирового интернета в мирное время Кремль не сможет — сразу встанут зависимый от импорта потребительский рынок и банковская система, чьи расчеты в евро и долларах завязаны на Франкфурт-на-Майне и Нью-Йорк, также зависимая от импортных поставок промышленность, экспортные поставки сырья и многое другое. Тем не менее, на примере митингов в Ингушетии мы уже видели отключения мобильного интернета в целом регионе. Понятно, что это маленькая и бедная республика и ее мобильный трафик не делает погоды в российской экономике.

Однако любой крупный промышленный город или регион — совсем другое дело. И даже если там в ходе гражданских акций отключить мобильный интернет, то люди просто откроют для общего пользования свои беспроводные сети, сделав свой стационарный домашний интернет доступным на улицах. То есть встанет проблема отключения всего интернета, которая неизбежно парализует этот город или регион, и только усилит недовольство. Поэтому мегаполисы в случае политической нестабильности будут отключать не от сети вообще, а от глобальной сети, оставляя доступ к российскому сегменту. Проще говоря, Кремль не просто хочет контролировать, что мы читаем и скачиваем. Кремль хочет восстановить и утвердить свою разрушенную тридцать лет назад монополию, стать де факто единственным хабом, через который российские граждане вне зависимости от региона будут на связи с окружающим миром.

Почему россияне летают через Москву?

Региональная и малая авиация как вызов российскому порядку

Многолетние дискуссии о региональной и местной авиации давно стали разновидностью политических баталий. Ностальгирующие державники вспоминают, как из любой крупной областной столицы летали самолеты по всей стране, а на Ан-2 можно было быстро добраться до отдаленных деревень. Стимпанк-сталинисты вторят, что еще в 1930-е гг. вся страна была покрыта сетью авиатрасс для аэропланов. «Такую страну развалили!»

В свою очередь люди здравого смысла приводят в пример Канаду, Австралию и США. Эти страны похожи на Россию по ряду важных экономгеографических параметров и там нет проблемы долететь из любой точки в другую. Некоторые даже приводят в пример Индонезию, поставляющую нам пальмовое масло в обмен на истребители. Там каждый крупный остров связан со всеми другими прямым воздушным сообщением. «Примите нам нормальные законы, чтобы нормально летать!»

Российской власти в этом споре тоже есть, что предъявить: 10 лет назад малой авиации разрешили совершать полеты в уведомительном порядке, работает программа субсидирования межрегиональных воздушных перевозок (122 маршрута), а прокуроры радостно рапортуют о росте числа посадочных площадок и частных воздушных судов. «Не все так плохо, отдельные недостатки есть, но будет еще лучше!»

Однако на проблему стоит посмотреть с точки зрения существующей в стране политико-экономической системы и ее эволюции.

Экономические отношения как основа маршрутной сети

Так или иначе, пути и способы сообщения формируются тем, как устроено общество — его властными и хозяйственными отношениями. Пути сообщения, в свою очередь, работают на поддержание этих отношений. И существовавшая в советский период воздушная маршрутная сеть полностью в эту логику вписывалась, как и все прочие пассажирские и грузовые коммуникации.

Все определялось плановой экономикой и существовавшими производственными цепочками. Авиационные маршруты внутри регионов были также призваны компенсировать дефицит автомобильных дорог и междугородних автобусов, а также связать чиновников региональных столиц с руководством отдаленных крупных предприятий. Не удивительно, что после краха СССР большинство таких маршрутов просто исчезло даже безотносительно старения парка региональной и малой авиации.

Типичной стала ситуация, когда из крупного города можно летать только в Москву, Петербург и на морские курорты. Полноценные межрегиональные и внутренние авиалинии остались только там, где не было альтернативы — в районах добычи природных ресурсов и в огромных и малонаселенных регионах Сибири и Дальнего Востока.

Однако и это стало следствием сформировавшейся в постсоветской России хозяйственной модели. С конца 1990-х гг. и вплоть до конца 2000-х гг. контроль над всеми мало-мальски привлекательными промышленными и добывающими активами концентрируется в одном центре — в Москве. Корпоративные штаб-квартиры собираются в одном месте — поближе к месту принятия политических решений. Не удивительно, что директорам и сотрудникам предприятий в регионах, а также региональным чиновникам стало просто незачем летать внутри России куда-то еще, кроме Москвы (иногда Петербурга). Мелкий и средний бизнес по всей стране тоже во многом оказался замкнут на столицу — поближе к представительствам зарубежных поставщиков и тем, кто призван его жизнедеятельность контролировать и регулировать.

К слову, чрезмерные регулирующие полномочия российской власти привели к заметной монополизации рынка авиаперевозок — и дело не только в авиакомпаниях, но и в региональных аэропортах, поставках авиационного топлива и т.д.

Казалось бы, рост числа малой авиации и частных аэродромов для нее должны были бы сформировать полноценный рынок авиаперевозок хотя бы в этом сегменте. Это позволило бы связать некоторые города и регионы России хотя бы туристическими маршрутами. Однако обилие регламентов, сертификатов и большого числа людей в погонах ставит крест даже на регулярных рекреационных полетах.

Попытки оживить региональные воздушные перевозки

Интересно, что такое положение дел первыми стало смущать сами региональные элиты, крупные компании и федеральных чиновников. Так министры и полпреды в федеральных округах полюбили проводить выездные совещания во имя контроля исполнения обширных госпрограмм. Сами программы оказались следствием монополизации Кремлем основных финансовых и экономических рычагов.

Губернаторам и региональным министрам стало необходимо не только летать в столицу, но и зачастую — добираться через нее к своим соседям на очередное совещание. Крупные компании, в свою очередь, столкнулись с проблемой отсутствия оперативной коммуникации между своими филиалами. Расстояние в 500–1000 км приходилось преодолевать через московские аэропорты, совершая затратный крюк в несколько тысяч километров.

Из этих проблем выросла программа субсидирования межрегиональных рейсов. И там, где федерального бюджета не хватает, предприятия, региональные власти и сами авиакомпании лоббируют субсидии из краевых, областных и республиканских бюджетов. Правда, о масштабах подобных перевозок говорит тот факт, что типичный самолет здесь имеет до 20 мест. Отсюда, кстати, теряет всякий смысл и «Сухой Суперджет». Безотносительно стоимости его создания и прочих проблем этот, в общем-то, неплохой сам по себе самолет не имеет полноценной ниши даже внутри самой России.

Таким образом, российская политико-экономическая система все равно берет свое — для широкого спроса россиян на перелеты между регионами попросту нет основы. И дело не столько в благосостоянии (хотя и в нем тоже, безусловно), сколько в том, что большинству граждан оказывается незачем летать друг к другу из условного Екатеринбурга в условный Ростов-на-Дону. То же самое касается и отдаленных городов и поселков внутри регионов. Это отсутствие интереса усугубляется еще и тем фактом, что основная миграция граждан внутри страны идет из небольших населенных пунктов в региональные столицы, и из регионов в Москву и Петербург.

Как следствие, развитие авиационного сообщения в России по американской или индонезийской модели не пойдет ни вследствие субсидий, ни вследствие каких-то законодательных послаблений для авиакомпаний. Хотя очевидно, что для развития страны интенсивная человеческая коммуникация между российскими регионами жизненно необходима. И эта коммуникация станет возможна только после серьезных изменений экономических и властных отношений.

Laissez faire et laissez passer

Суть в том, что межрегиональная и местная авиация, как, к слову, и скоростное наземное сообщение между городами, требует нескольких фундаментальных вещей. Во-первых, необходимо признание на политическом уровне человеческой свободы высшей ценностью. Во-вторых, требуется максимально снизить регулирующие и контролирующие функции российской власти. В-третьих, ничего хорошего не получится без создания устойчивой системы местного самоуправления. В-четвертых, российскому обществу необходимо заново открыться миру и самому себе.

Пока же доминирует колониальная модель управления, а в российском обществе множатся горизонтальные и вертикальные ограничения. Все это превращает старую шутку («Из любой непонятной ситуации есть три выхода — Домодедово, Шереметьево и Внуково») в горькую констатацию безысходности. К тому же российский правящий класс активно осваивает бизнес-джеты, поэтому проблема коммуникации граждан в его глазах может и вовсе исчезнуть.