Ритуал подчинения. РПЦ МП как политический субъект и храм как символ господства

В Екатеринбурге 13 октября прошел опрос об альтернативном месте для строительства того храма, от появления которого горожане смогли защитить свой сквер минувшей весной. Сама идея опроса родилась в Кремле и, разумеется, была воспринята местной властью как гениальное изобретение современности. И хотя на опрос удалось мобилизовать менее 100 тысяч горожан, для политической системы это скорее дополнительный раздражающий фактор, своего рода унижение, которое она в ближайшем будущем попытается компенсировать.

Вообще – придумывать различные имитации демократии российской власти приходится не от хорошей жизни. Единственная идея господства, доступная для нее — это конституционный принцип: граждане как источник власти. И она паразитирует на этой идее как может. Здесь можно увидеть и плюс: идея божественного или хотя бы героического происхождения власти не подходит для современного общества. Оно, конечно, многоукладное, но уровень культурной архаики в нем сравнительно невысок.

Тем не менее, за архаику у нас отвечают сотрудники религиозной организации РПЦ МП, существующей с 1943 г. под контролем Кремля. Эта организация, а точнее сеть религиозных НКО под общим брендом, делится на 60 с лишним митрополий и 300 с лишним епархий. Она охватывает все российские регионы, постсоветские страны и представлена в ряде других стран (особенно в Европе). В ней трудятся свыше 40 тысяч штатных и заштатных работников, клириков, служащих в 36878 помещениях: храмах и проч. Кроме того, у этой организации есть 462 мужских и 482 женских монастыря. Почему же вопрос храма и сопротивление граждан Екатеринбурга его строительству в центре их собственного города вызвали такие телодвижения по всей властной конструкции?

Относительность церковного богатства

Простой, вполне традиционный, однако не самый правильный ответ — деньги. Верхняя оценка ежегодных доходов РПЦ МП (она же и самая старая, начала 2000-х гг.) была сделана социологом Николаем Митрохиным и составляла $500 млн. Сравнительно недавние оценки (2016 г.), сделанные РБК, говорят о том, что ежегодный доход этой религиозной организации и всех ее структурных единиц находится в пределах 15 млрд. р. Он включает как выручку от обрядов и спонсорские средства, так и доход от коммерческой деятельности: от хлебопекарен и сувенирной продукции до операций на финансовом рынке, поскольку в России НКО имеют право такую деятельность вести, если она соответствует уставным целям. К этому стоит прибавить и ежегодную бюджетную поддержку в размере еще нескольких миллиардов рублей. Все вместе получается примерно $300-350 млн.

Понятно, что в этой организации неизбежны неучтенные финансовые потоки, однако речи о многих сотнях миллионов долларов все равно идти не может. К тому же если мы вспомним реальный размер аудитории РПЦ МП в России — это будет 4,3 млн. человек, включая детей. Именно столько людей пришли на пасхальную службу по всей стране в 2019 г. Кстати, по причине незначительной аудитории относительно всех граждан страны РПЦ МП не может адекватно выполнять и функции «идеологического отдела» администрации президента. Разумеется, различные обряды в этой религиозной организации совершает большее число людей, однако к регулярным донорам можно отнести только тех, для кого церковный календарь является императивом к действию. И подавляющая часть этой аудитории оставляет в храмах незначительные суммы.

При этом львиная доля получаемых РПЦ средств, безусловно, уходит на текущее содержание сотрудников и помещений самой организации. Стоит также принять во внимание, что роскошный образ жизни руководителей этой некоммерческой организации обеспечивается во многом в натуральной форме за счет спонсоров и за счет налогоплательщиков вне зависимости от вероисповедания последних.

Все это говорит о том, что РПЦ МП априори не может быть экономически эффективной. Данный тезис также ярко подтверждает история с рухнувшим в 2016 г. банком «Пересвет», аффилированным с патриархией. Проще говоря, эта религиозная организация в финансовом плане смотрится очень скромно на фоне, например, российских государственных компаний и многих ведомств. В основе ее роли в российской политической системе лежит далеко не богатство и не идейное влияние на граждан.

Постоянство церковных внешне- и внутриполитических функций

Между тем у религиозной организации РПЦ МП есть две важные функции, которые и определяют ее роль в российской политической системе. Первая функция — внешняя: это неформальные зарубежные связи, а также контакты с состоятельными эмигрантами. Не случайно, например, в самом конце 2018 г. был образован патриарший экзархат Юго-Восточной Азии с центром в Сингапуре (кстати, вскоре после визита туда Путина), а также экзархат Западной Европы с центром в Париже. Оба экзархата объединяют епархии в ключевых для российских денег гаванях.

Вторая функция — внутренняя. Это дополнительный механизм консолидации региональных элит вокруг Москвы, такой вариант системы «свой-чужой». Также это символическое оформление господства центра над регионами и претензий на особость с утверждением безальтернативности существующего политико-экономического порядка и закономерной политикой самоизоляции (эпизодической в 1990-е гг. и устойчивой с 2012 г.). В отсутствие другого символического языка Кремль (в широком смысле) вынужден использовать мертвый язык РПЦ МП, заимствованный из предыдущих эпох, включая мертвый календарь. Раз уж практика российской власти осталась колониальной, то и обращение к символике ортодоксального христианства, веками закреплявшего эту практику, является закономерным.

Вместе с тем, будучи частью российской системы власти, РПЦ МП также вынуждена играть по ее правилам и конкурировать с другими субъектами за дополнительные ресурсы. Именно поэтому почти 20 лет назад она начала свой поход на школьное образование, а также постоянно пытается оседлать повестку демографии и биополитики (регулирование здоровья, сексуальной жизни граждан и проч.). Соответственно, эта религиозная организация является не только послушным инструментом в руках Кремля, но и активным игроком, пытающимся использовать и Кремль со всеми его потребностями и страхами, и региональные власти, и весь российский правящий класс в целом ради усиления своего влияния и увеличения доступа к ресурсу, который создается всем обществом.

В этой связи строительство новых храмов и передача имущества имеют не столько экономический смысл (хотя освоение спонсорских средств и реставрационных бюджетов имеет место), сколько политическое значение. Чем чаще власть и отдельные ее представители обращаются к символическому языку ортодоксального христианства, тем сильнее становится религиозная организация и ее руководство.

Политическая психология правящего класса

Кроме того, большую роль играет и политическая психология тех людей, которые так или иначе относятся к российскому правящему классу. Именно эта принадлежность гарантирует им благополучие. Поэтому они не только подтверждают через РПЦ МП, что остаются для политической системы «своими», а через спонсирование строительства храмов символически кодируют пространство своей власти, но и сами становятся приверженцами этой религиозной организации.

Сопричастность ортодоксальному христианству становится для них выражением их консервативной политической ориентации — желания сохранить то, что они приобрели, потребности купировать страх перед любыми изменениями, а также необходимости объяснить самим себе причины, по которым они обладают исключительной властью над людьми, хотя граждане не наделяли их таковой. Вдобавок представители правящего класса начинают транслировать этот язык в среду своих подчиненных и своей клиентелы, и так мы получаем корпоративные офисы, наполненные бородатыми джентльменами, показательно крестящимися при виде любой церкви.

И здесь как раз очень показательна екатеринбургская история с храмом, который собирались построить сначала прямо на городском пруду, а затем в сквере рядом с прудом. Стремление двух уральских металлургических королей И. Алтушкина, владельца РМК, и А. Козицына, владельца УГМК (хотя на деле оба они лишь лорды), во что бы то ни стало к 300-летию Екатеринбурга водрузить в самом его центре огромный храм следует объяснять через призму политической психологии.

Конечно, здесь тоже можно упростить и говорить лишь об экономическом интересе: рядом с храмом планировался большой девелоперский проект. Однако сомнительно, чтобы храм добавил этому проекту цену и ликвидность, скорее наоборот — кроме семей этих двух металлургов и их ближайшей клиентелы вряд ли кому было бы интересно соседство с вечно гремящим колоколами гигантом, ради которого был бы уничтожен дефицитный зеленый уголок города. Да и то упрямство, с которым эта пара стремилась и до сих пор стремится навязать горожанам новое религиозное помещение, говорит, что экономическая мотивация здесь лишь производная мотивации политической.

Более того, приведенные выше политико-психологические мотивы дополняются еще и желанием через близость с РПЦ МП продемонстрировать собственную лояльность политическому порядку и укрепить влияние своих компаний на Урале перед лицом других корпоративных игроков, претендующих на то, чтобы иметь как можно большую долю во власти регионов присутствия и осваивать правительственные субсидии и средства по государственным программам, поступающим из Москвы в эти самые регионы.

Крест против граждан

Вместе с тем, мы видим, что та архаика, к которой прибегает российская власть ради самосохранения, никак не совпадает с состоянием российского общества. В том же Екатеринбурге власть смогла мобилизовать на «опрос» о месте строительства нового храма взамен сквера меньше 100 тысяч человек в городе, где живет почти 1,5 миллиона граждан. Из этих опрошенных добровольно приняло участие меньше половины. Притом что спрашивали именно о предпочтительном месте для храма, а не о том, нужно ли это заведение в принципе. Другими словами, ортодоксальное христианство, его политический и символический язык, находит отклик у незначительного меньшинства российских граждан. И даже принудить их к чему-либо в рамках этой политической парадигмы власти не удается.

Проблема в том, что такой разрыв между властью и обществом, причем обществом гораздо более продвинутым, нежели эта власть, будет неизбежно стимулировать отчаянное сопротивление последней. И в ближайшее время, во-первых, стоит ожидать новых попыток Кремля укрепить свою власть через обращение к ортодоксальному христианству и навязывание этого символического языка обществу. А во-вторых, религиозная организация РПЦ МП наверняка приложит больше усилий к продвижению своей архаической повестки и наращиванию своего присутствия — особенно в жизни регионов, поскольку местные элиты более восприимчивы к предложению услуг РПЦ МП ради сохранения своих позиций. В конце концов, крестные ходы, запрет продажи алкоголя по церковным праздникам, ограничения на негосударственные и нецерковные праздники вроде Хэллоуина и Дня всех влюбленных — все это тоже опыт подчинения, который власть навязывает гражданам. И каждый раз гражданам самим нужно решать, выбрать эти «духовные скрепы» или предпочесть опыт сопротивления.

Зачем российская власть тратит триллионы на колонизацию Дальнего Востока

Российское правительство не оставляет попыток запустить новое «освоение» Дальнего Востока страны. В новейшее время этим попыткам уже больше 10 лет: начиная с космодрома и подготовки к саммиту АТЭС во Владивостоке, и заканчивая созданием разнообразных «территорий опережающего развития» и раздачей гражданам гектаров земли в дальневосточных регионах. А сегодня торг во властных кругах идет вокруг того, сколько триллионов рублей из денег налогоплательщиков будет вложено правительством в дальневосточные регионы в следующие несколько лет. Новая дальневосточная эпопея российской власти среди прочего нацелена даже на поддержание на плаву гражданского самолетостроения.

Однако так и остается до конца не ясным: зачем Москва с таким упорством продолжает бросать силы на огромные и малонаселенные земли? Официальная риторика сводится к двум основным тезисам. Во-первых, у нас на дворе век Азии (или стран Индо-Тихоокеанского бассейна) и потому для нашего же блага лучше приобщиться к происходящему. А во-вторых, неразвитый регион с чистым оттоком граждан является для Кремля проблемой сам по себе, поскольку рушит привычную картину мира, в которой Москва претендует на международное величие от Атлантики до Тихого океана и радеет о превращении России в современное и привлекательное государство . Тем не менее, за прошедшие годы мы особенно ни к чему не приобщились, и Владивосток с Хабаровском не стали российскими воротами в мир быстро развивающихся стран.

Неизбежность колонизации

Одним из главных методов управления в российской политической системе является разработка плана и кампания по его воплощению в жизнь. В отсутствие работоспособных и подотчетных обществу институтов публичной власти именно план позволяет утверждать власть сравнительно узкой группы лиц и подчинять и контролировать обширную бюрократию. Не случайно Кремль обратился к этому методу вскоре после того, как начал наступление на независимый бизнес и демонтировал остатки политической и экономической автономии регионов, а также основы местного самоуправления.

Первыми шагами нового «госплана» были особые экономические зоны и приоритетные национальные проекты, затем начались крупные промышленные и инфраструктурные проекты государственных корпораций, олимпийские игры, разнообразные чемпионаты и универсиады и прочее. Все эти начинания позволяли российскому властному механизму существовать, в том числе обеспечивая необходимую базу бенефициаров сложившегося порядка. И бесконечная кремлевская кампания по «развитию» и «освоению» регионов Дальнего Востока была не случайной в этом контексте. Однако она заняла здесь особое место, поскольку позволила перераспределять гораздо большие объемы создаваемого всей страной богатства: как формально, через министерства и госкорпорации, так и неформально, через коррупционные связи.

Также она изначально имела внешнеполитическое измерение: от попыток уйти от зависимости от Казахстана в космической программе до попыток разнообразить экспорт углеводородов, чтобы снизить экономическую и политическую зависимость от Европы. Разумеется, Москва также стремится стать значимым игроком в Азиатско-Тихоокеанском регионе — для власти и богатств ее правящей группы, необходимо участие во всех ключевых международных политических процессах.

Кроме того, Дальний Восток для Кремля представляется этаким клондайком, последним фронтиром, «освоение» которого является оправданием для преемственности колониальных отношений в России. Проще говоря, триллионы, выделяемые на «развитие» этих регионов, выполняют еще и важную идеологическую функцию, обосновывают какую-никакую внутреннюю миссию российской власти, находящую позитивный отклик со стороны граждан.

В самом деле, российские города и поселки в своей массе – далеко не самые удобные места для жизни и, казалось бы, общие триллионы можно было бы потратить на то, чтобы эту проблему решать. Однако именно чувство сопричастности чему-то великому — мосту на остров Русский (по сути, в никуда) или космодрому — укрепляет легитимность Кремля, притом что абсолютное большинство российских граждан в нынешних условиях никогда не получит финансовую возможность на Дальнем Востоке побывать.

Потребность российского общества в величии рождена как раз постоянными унижениями граждан со стороны власти, массовым чувством собственной ущербности, и вот как раз эта униженность на протяжении веков конвертируется российской властью в топливо для империи.

Проблема только в том, что эта неизбежная и бесконечная колонизация Дальнего Востока, похоже, уже работает вхолостую.

Бессмысленность колонизации

Вообще, в российской истории было несколько этапов колонизации регионов восточнее Байкала. Классическая и в силу тогдашних условий вялотекущая колонизация промысловиками из дворян, казаков и крестьян, начавшаяся в XVII веке, в XIX веке сменилась сначала колонизацией через ссыльных, а затем, во второй половине века — военной и торговой экспансией, а также притоком крестьян из западных губерний, отправлявшихся за лучшей жизнью. Кстати, крестьяне эти очень быстро переключались на промыслы, поскольку для сельского хозяйства регионы ДВ в отличие от соседней китайской Маньчжурии почти не пригодны. Во всех этих случаях колонизация поощрялась и контролировалась метрополией. В XX веке главным инструментом колонизации Дальнего Востока стала садистская экспансия сталинских концлагерей, а в последние два десятилетия советской власти — армия.

И здесь важно понимать, что любая колония любой империи является прежде всего экономическим предприятием, она должна приносить метрополии богатство, либо охранять и поддерживать те колонии, которые его приносят. Как только колониальное бремя перевешивает прибыль, начинается деколонизация. Опыт прошлого века показал это со всей очевидностью. Более того, мир глобальной торговли, пришедший на смену миру колониальному, гарантирует получение гораздо большего богатства. Тем не менее, Кремль продолжает играть в колониальную игру, которая в экономическом смысле — чистый убыток. Механизм перераспределения на больших дальневосточных проектах уже работает со сбоями, учитывая скандалы с невыплатами зарплаты даже на космодроме «Восточный», и он зависит от того, насколько российская власть способна балансировать свои доходы в целом.

При этом очевидно, что даже дальневосточные сырьевые проекты в колониальной парадигме себя не окупают и требуют (1, 2) постоянных инвестиций из бюджета и фонда национального благосостояния.

Таким образом, дополнительные триллионы на очередной этап властного «развития» Дальнего Востока, конечно, позволят поддержать механизм перераспределения, но никогда не воспроизведут то богатство, которое сегодня расходуется в этом перераспределении. Кроме того, еще одна голубая мечта Кремля — вновь запустить переселение россиян на восток от Байкала, откуда сейчас люди уезжают в западные регионы — обречена, несмотря на любые триллионы и любые гектары земли. Все дело в том, что предлагаемая Кремлем колониальная модель с доминированием государственных компаний, а также силовых и коррупционных рычагов попросту не привлекательна для тех, кто готов проявлять частную инициативу. И в силу собственной экономической неэффективности она обречена на неудачу.

Стоит помнить, что результатом провала советской лагерной и армейской колонизации Дальнего Востока стала его катастрофическая криминализация в 1990-е гг. Провал нынешнего этапа колониализма как минимум приведет к усугублению социально-экономической депрессии дальневосточных регионов и восстановлению криминальной сети за пределами воинских гарнизонов. И единственным способом избежать превращения Тихоокеанских регионов в конгломерат поистине «гнилых местечек» являются прозрачные и честные правила рынка и реальное гражданское самоуправление.

После империи. Вадим Штепа – о федеральных округах

Главная задача информационно-аналитического сайта Север.Реалии, регионального проекта Радио Свобода, – честный, сбалансированный, непредвзятый, точный рассказ о ежедневной жизни северо-западных территорий Российской Федерации, восполнение дефицита информации, анализ социально-экономических процессов, протекающих в этом крае. Самые интересные репортажи и комментарии с сайта Север.Реалии читайте на страницах сайта Радио Свобода.

В декабре опубликован довольно любопытный текст сотрудников Российской академии наук, вызвавший неоднозначные комментарии в прессе. Группа ученых под руководством Виктора Суслова, одного из руководителей Сибирского отделения РАН, смоделировала гипотетическую ситуацию распада России на федеральные округа, по той же схеме, по которой в свое время распался СССР. Такие расчеты Виктор Суслов со своим коллегой Александром Гранбергом проводили еще в конце 1980-х годов, исследуя экономические диспропорции советских союзных республик. Тогда, по их данным, "Россия прямо и косвенно обеспечивала более половины (точнее, до двух третей) целевого показателя (потребления населения и части государственных расходов) Украины, Белоруссии, Прибалтики".

И вот Россия стала независимым государством, а межрегиональные экономические диспропорции воспроизвелись на новом историческом этапе. Но только, что интересно, – в обратном порядке. Если РСФСР в составе СССР была "центральной" республикой и фактически "снабжала" все остальные, то роль сегодняшнего "центра" прямо противоположна.

Ученые берут за основу нынешние федеральные округа и показывают, что главными донорами федерального бюджета являются Северо-Западный и Сибирский, в то время как "самым злостным "паразитом" на теле России является Центральный федеральный округ. Его вклады в целевые показатели всех федеральных округов оказались отрицательными, причем результатом его "взаимодействия" с Северо-Западным округом является сокращение целевого показателя последнего почти на одну четверть", – утверждает Виктор Суслов. По его мнению, "сложившаяся ситуация – следствие непропорционально и несправедливо больших доходов, получаемых прежде всего в Москве. Финансовые ресурсы искусственно стягиваются в федеральный центр со всей страны".

Получается, что постсоветская Россия гораздо более напоминает классическую империю, чем СССР, распад которого праздновали именно как "победу над империей". Выходит, сегодня мы наблюдаем типично имперскую ситуацию: столичная "метрополия" живет за счет ограбляемых "колоний". Офисы "Газпрома" и "Роснефти" находятся в Москве и платят налоги в московский бюджет, хотя свои ресурсы они черпают на севере и в Сибири.

Стоит обратить внимание на некорректность сопоставления бывших союзных республик с нынешними федеральными округами. Если первые даже по советской Конституции имели право на свободный выход из СССР, то у вторых совершенно иной статус. Кстати, российской Конституцией эти федеральные округа даже не предусмотрены. Они были созданы новоизбранным в 2000 году президентом Путиным на основе конфигурации в стране военных округов, и главной их целью ставился контроль Кремля над свободно избиравшимися в тот момент губернаторами.

Даже когда губернаторы в 2004 году стали напрямую назначаться президентом, эти округа все равно сохранились как дополнительный этаж для "федеральной" номенклатуры. Их руководители (полномочные представители президента) вовсе не обязаны иметь какое-то отношение к округу, за которым им поручено надзирать. Показательно, что нынешний губернатор Петербурга Александр Беглов успел побывать полпредом в Центральном (2012–2017) и в Северо-Западном (2017–2018) округах. Словом, федеральные округа вовсе не являются политическими субъектами, каковыми были союзные республики в СССР, особенно после провозглашения ими суверенитета и свободных выборов своей власти. Общенародные выборы руководства федеральных округов не предусмотрены в принципе, да и звучало бы это абсурдно: кого избираем? Полномочного представителя президента?

Поэтому затеянное академиками сопоставление экономического потенциала округов в случае их гипотетической суверенизации выглядит несколько странным. Кому из этих кремлевских назначенцев (а полпреды входят в состав администрации президента) придет в голову идея о суверенитете? Это скорее сюжет политической фантастики…

Суслов и сам скептически относится к перспективам лозунга "Хватит кормить Москву!". По его убеждению, "всё-таки очень сильны культурно-исторические основы единства России". Учёный поясняет: академическое исследование его группы предпринято в надежде на то, что центральные власти осознают "необходимость решительных шагов в сторону реального федерализма". Однако реальный федерализм всё-таки начинается с реально существующих и перечисленных в Конституции субъектов Федерации. А точнее – с обретения ими реальной политической субъектности, что возможно только в условиях действительно свободных выборов в регионах. Так, как и происходит в настоящих федерациях, вроде США и ФРГ.

В этом случае федеральные округа могут действительно обрести новый смысл – межрегиональной координации, а не кремлевского надзора. Но пока вся политика Кремля сводится к непрерывному "укреплению вертикали" (из недавнего – это, например, создание "муниципальных округов", ликвидирующих местное самоуправление), академические надежды на федерализм так и останутся "гипотетическими".

Вадим Штепа – главный редактор журнала "Регион.Эксперт"

NICHOLAS MERCER: When each trip could be your last

"Is this your final trip?"

It's question I hear a couple of times while aboard the MV Hazel McIsaac. It ferries people from Pilley’s Island, first to Long Island before heading on to Little Bay Islands. 

The dozen or so people aboard this crossing are all going to Little Bay Islands. They're headed there to make last minute preparations before leaving the community for good at the end of the year. 

They’re taking one last look at the place they called home and breathing in its familiar air. A vote earlier this year was in favour of relocation and Little Bay Islands is scheduled to be resettled by Dec. 31.

It might be sooner if everyone is gone before.

The ride from Pilley’s Island to the small island community is rather uneventful. The 25-minute journey runs through some rocky outcrops and it's smooth sailing all the way. 

Except for signage welcoming visitors to Little Bay Islands, there are little indications of a town.

A man waiting to leave the island with a loaded pickup truck and trailer signals the coming change.  

A short distance from the wharf is the Outport Inn, followed by a group of shuttered houses. There is Faith United Church, located across from the now closed Aunt Edna’s Boarding House

Bed and Breakfast. 

A town in limbo where houses for sale sit next to ones with fresh paint and solar panels. People carry moving boxes down their driveways and others ready their homes for the incoming winter. 

They’ll surely be back, but they don’t know when. 

Little Bay Islands is a town on the brink of non-existence.

I visited Grand Bruit in the summer of 2017, seven years after the town was resettled and its residents were scattered around the province. 

As I walked through parts of Little Bay Islands, memories of that trip return.

Each boarded-up house or for sale sign represents sadness, and a feeling of regret permeates the community. 

The people are as jovial as you’d expect of a Newfoundlander, although not all are keen to talk about leaving their home. 

They wave to you as they pass by in all-terrain vehicles and pickup trucks. 

One asks if I’m going to interview Mike Babcock, head coach of the Toronto Maple Leafs, because of the Blue Jays hat I’m wearing. 

It's a version with the maple leaf on the front, hence the Babcock joke. 

This is how I imagine people from Grand Bruit would have acted in the weeks leading up to their departure in 2010, as their island sensibilities overrode their true feelings. 

For the majority of them, their inevitable departure hangs heavy.

Time doesn’t wait and soon the final days will arrive. 

A mid-sized U-Haul rumbles down the highway toward the dock as the sun begins its descent in the Notre Dame Bay sky. 

Presumably it, and the preceeding pickup truck with the small trailer, are heading for Little Bay islands. 

Another family will spend the next couple of days preparing to leave the island behind. 

They’ll sit on the ferry and talk about the island. 
Someone will ask them if it is their final trip. 

Fogo Island-born entrepreneur Zita Cobb has been named one of four people to be inducted into the 2020 Canadian Business Hall of Fame.

The announcement was made Wednesday by the Canadian Business Hall of Fame in partnership with Junior Achievement (JA) of Canada.

Cobb, who received the Order of Canada in 2016 for her work on Fogo Island with Shorefast Foundation, became known across the country for her work in the high-tech industry. She now focuses on revitalizing the economy and preserving the culture and heritage of Fogo Island, where she spent her childhood. She was the moving force behind the construction and operation of the world-renowned Fogo Island Inn.

Also on the list of the Class of Companion’s, is Gordon C. Gray, former chairman and CEO of A.E. Lepage Ltd., David Patchell-Evans, founder and CEO of Goodlife Fitness, and Calvin Rovinescu, president and CEO of Air Canada.

Created by JA Canada in 1979, the Order of the Business Hall of Fame is the highest honour of its kind for Canada’s business community. 

The inductees are recognized for their professional and philanthropic achievements and celebrated for their contributions to Canadian business and Canada as a whole. 

The candidates are nominated by their peers on an annual basis and chosen by an independent selection committee consisting of Canada’s foremost business and academic institutions. 

“The class of companion inductees for 2020 are a superlative group who have demonstrated excellence in business leadership ...,” David Denison, chancellor of the Order of the Business Hall of Fame, said. “We will commemorate their professional achievements on a national and international scale and their dedication to making Canada a better place to live.”

The Canadian Business Hall of Fame gala dinner and induction ceremony takes place at the Metro Toronto Convention Centre on May 7, 2020.