Regardless of where you spot the McDonald’s Golden Arches, they always stand for the same thing: A cheap place to get a quick, sometimes-tasty meal made with processed meat, canola oil, and corn syrup. These ingredients commonly take the form of the Big Mac, but also make up various regional offerings, such as McShrimp in Russia, or taro pie in China. The establishments themselves also sometimes deviate from the expected norm, taking the forms of kitschy faux-Bavarian inns, barber shops, and for a brief period in Germany during the 1990s, a train car. Not some decommissioned railcar turned into a diner, but an actual dining car that served on a long-distance passenger route. But as Mickey D’s found out the hard way, running a stationary restaurant is one thing, and operating one that crosses a country daily is something completely different.

The “McTrain,” as it is unofficially known, reportedly got its start in 1992, when the Deutsche Bundesbahn (German Federal Railway) agreed to try outsourcing catering on long-distance routes to McDonald’s. The DB allowed McDonald’s to refit two of its dining cars for the program, installing deep fryers, coffee machines, soda fountains, water heaters, and multiple walk-ins in a 269 square-foot kitchen—still reportedly more than half the car. After an apparent test period in Switzerland (though there is evidence of a parallel program in that country), the DB allowed the McTrain into service in Winter 1993, assigning it to the country-spanning Hamburg-Berchtesgarden line.

McTrains are said to have offered two menus (presumably breakfast, then lunch and dinner) comprised of both standard McDonald’s fare, but also regional favorites not available in the United States, notably spaghetti and Viennese sausages. According to German rail history forums, passengers in second-class or better seats could place orders with roving waitstaff or simply trek to the golden-arched dining car itself, which offered seats for 27 and standing places for eight at four tables.

Despite the popularity of American cultural exports in former Eastern Bloc states and the regions surrounding them, the McTrain did poorly with German travelers. McDonald’s reputation for cheapness made it a hard sell to German travelers, especially the wealthy, by then accustomed to better meals on other routes. And despite the perception of fast food being cheap to produce, service proved anything but inexpensive for the DB and McDonald’s to provide.

Power consumption was said to be twice that of a standard DB dining car, at 90 kilowatts, and logistically, the operation proved unusually demanding. Resupplying was reportedly done via restaurants along the route, complicating inventory management, and if one of the five kitchen crew showed up late to their shift—say, after the train had left—they effectively hadn’t shown up at all. Assuming kitchen staff didn’t transfer between trains at a predetermined meeting point, their shifts would end with them across the country from where their day started, requiring McDonald’s to either pay for accommodation or a return trip.

Complicating matters, McDonald’s faced these problems during a period wherein short-haul air travel was starting to supplant long-distance rail, dragging ridership down. And so, after two years of poor reception, the DB ditched the McTrain with the release of its Winter 1995 timetable, bringing to a close this failure of a fast-food experiment.

Today, the McTrain lives on in only photographs that occasionally circulate online, as well as the memories of those who ate their Big Macs watching the German countryside roll by. When in Rhineland, though, one would almost rather have a schnitzel.

Gen Xers may remember the opening credits of “The Electric Company” when a woman’s voice yells, “Heyyyy, youuuu guyyyyys!” Americans have been using the phrase “you guys” to refer to a generic group of people for many generations, but most of us probably don’t think about why or where that term came from.

It’s kind of a weird word, when you think about it. We use “guy” the singular to refer to a man, but “guys” plural could refer to any group of people, regardless of gender. Why? How did we get here? And where did the word “guy” come from in the first place? It would be pretty funny if it actually came from a guy named Guy, wouldn’t it?

As a matter of fact, it did. It all started in 1605, when a group of Catholic conspirators plotted to blow up the English Houses of Parliament and kill King James I, along with the queen and their son. Ultimately, the plan (known as the Gunpowder Plot of 1605) failed when an anonymous letter led authorities to the cellars underneath the Houses of Parliament, where one of the conspirators, Guy Fawkes, was found with a lantern, a fuse, a box of matches, and 36 barrels of gunpowder.

Fawkes was arrested and taken before the king, where he was boldly unapologetic about his intentions. “I wish to blow the Scottish King and all of his Scottish Lords back to Scotland,” he said, expressing regret that he had failed to do so. Imprisoned in the Tower of London, Fawkes was tortured until he gave up the names of his co-conspirators. Four of them were shot and killed upon capture. The other three were dragged behind a horse before being hanged, drawn, and quartered for the crime of treason.

First to be arrested and last to be executed, Fawkes became the symbol of the failed assassination attempt. An annual observance, known as Guy Fawkes Day, was established as a celebration of that failure. Historically, children would carry effigies of Guy Fawkes, crude scarecrow-like figures representing him, and adults would offer them “a penny for the guy” to throw into a bonfire.

The image of crude, burned “guys” eventually led to “guys” being used for real people, referencing any “grotesquely or poorly dressed person.” In the early 19th century, “guy” was a pretty solid insult. In 1836, a letter from author Julia Charlotte Maitland about a trip to India reads: “The gentlemen are all ‘rigged Tropical,’ with their collars turned down, and small matters of neckcloths; – grisly Guys some of them turn out!”

Gradually, the word became less negative and less gendered. By the mid-20th century, both men and women were using “you guys” to refer neutrally to people of all genders. That doesn’t change the fact that it was traditionally a masculine term, of course, and some prefer fully gender-neutral terms like “folks” or “you all” instead of “you guys.” However, the meaning and usage of words often change over time, and language is always evolving. Whether “guys” is an inherently gendered term or not, it is indisputably used in a gender-neutral way in common usage.

And hey, at least it’s not used to call people ugly or treacherous anymore. Isn’t language fun?

John Mulaney had a bit a few years back about his French bulldog Petunia becoming the “alpha” of his house. In order to reclaim power over the poorly-behaved puppy, Mulaney was instructed to eat dinner before his dog’s dinnertime of 5 p.m. because, in the dog trainer’s words, “the king eats before anyone else eats.”

“Oh yes, and what a mighty king I’ll be,” Mulaney laughed, “eating dinner at 4:45 in the afternoon.”

Yet, early dinners — long the depressing purview of empty nesters and young parents — have recently gained a passionate following from an unlikely cohort. Egged on by influencers and supermodels on TikTok, Gen Z adults are making 5 p.m. meals a pillar of their daily wellness routine.

Are they onto something? Yeah, I think so — but this micro movement needs some context. Here’s how the early dinner craze likely started, whether it’s a sustainable practice and why it isn’t as lame as it sounds.

A Few Factors at Play

How do we know if the early dinner trend is a real thing outside of social media vibes? Look to restaurant culture. According to data that OpenTable made available to The Guardian last year, 53% of Gen Z diners are interested in booking earlier dinnertimes. And in New York City, 5 p.m. dining was up by 20% for the first eight months of 2025.

There’s an irony in OpenTable reporting that information; alongside Resy, the platform has helped turned the once-civil act of securing a dinner with friends into blood sport. OpenTable’s 2026 trends report states that in New York, diners are willing to wait up to 57 minutes for a table. This is a somewhat inevitable consequence of A) short-form food review content, B) influencer chefs and C) eateries needing to market themselves to survive…an initiative that sometimes goes a little too well.

A friend of mine mentioned that after years of walking into her beloved sushi counter, she now has to make a reservation at least a week in advance. Alternatively, she might start pushing her dinnertime earlier — and cash in on happy hour deals in the process.

Also worth considering here: remote and hybrid workers now have the autonomy (especially on Fridays) to close the laptop early, or log off for a bit, eat dinner and then return later.

Is It Healthier?

Assuming you’re not just eating out earlier, but implementing an earlier dinnertime for every night of the week, are there benefits to be had? Is this a healthier daily protocol than eating at a “normal” dinner time (which has been cited as 6:22 p.m. in the United States) or even later in the evening?

It depends. When do you go to bed? What level of activity (physical or mental) do you expect after you finish eating? Are you eating that early just to get dinner over with, or does it make sense with your schedule? Would eating earlier lead to you cooking more or less?

Here’s what we know for sure: sleep experts recommend eating your last full meal two to three hours before bed. (The literature is a little different on snacking, which can be beneficial for high-performance athletes and diabetics.) A late feast carries digestion into the bedroom, which disrupts your circadian rhythm.

An early dinner doesn’t just create separation between eating and sleeping. It also provides time for a digestive walk, which exercise scientists have dubbed “a superior intervention.” A stroll within 60 to 90 minutes of your meal tangibly reduces blood sugar levels, while helping you wind down from the challenges of your day. This prescription squares nicely with a restaurant dinner, too — you’ll have plenty of time to explore a neighborhood or hit a second location before heading home.

Our Verdict

I’m not surprised that Gen Z is so attracted to early dinners. Resy wars aside, 20-somethings have been clear for years now that they’re interested in working out more, drinking less and waking up earlier. There’s a reason Oura is worth $11 billion.

I can appreciate that, in some ways, this is kind of sad — though I’ll fall short of agreeing that this development signifies the “death of civilization” (to paraphrase an only somewhat sarcastic essay from The Telegraph). For one, these viral trends come and go, just like new year’s resolutions. Gen Z may deploy 5 p.m. dinnertimes to secure buzzy reservations; over time, they might find eating at that hour is logistically difficult. Or perhaps it’ll become easy again once they have kids. Who knows?

For now, aging cultural critics are in uproar that Gen Zers are such poor stewards of the romantic, chaotic late-night dining found in Spanish tapas bars and Chinese night markets. (That’s my editorializing; the essay actually just calls Gen Z “losers.”)

I understand the frustration; it’s depressing when spontaneity is sacrificed at the altar of optimization, when group booth hangs are traded for solo Netflix binges. But if you’re a young person juggling your work, social and wellness lives — in a distracted, hyper-competitive age you didn’t ask for — the overwhelming majority of your meals are eaten at home, and potentially alone. A reliable routine can go a long way.

I’d argue that earlier dinners are best approached as an aspirational guideline, not a fixed rule. Is 5 p.m. a little too early? Probably. (Personally, I don’t know how I’d make that work with work.)

But if you eat in the 6 to 6:30 p.m. window, which allows more time for home cooking, you still have hours to go for a walk, do some house chores, call a friend, read, whatever, before heading to sleep. And if you’re eating that early, you’re likely making better decisions, too — decision fatigue and dinner choice are in direct tension with one another, unsurprisingly. And from a health perspective: more important than any explicit dinnertime is simply what’s for dinner.

ZZ Top’s Billy Gibbons reveals Gillette offered band $1 million each to shave their beards

ZZ Top’s Billy Gibbons has claimed that Gillette offered the band $1 million to shave their beards.

The beards remain a vital part of ZZ Top’s image, and it’s impossible to imagine them clean-shaven, but Gillette still tried to convince them to wave goodbye to their facial hair with a lucrative financial incentive.

Gibbons has confirmed the story on Jay Mohr’s Mohr Stories podcast, stating, “It’s true,” before alleging that Gillette deny it happened, and adding, “It was a million dollars per man,” in relation to him and the late Dusty Hill.

The guitarist recalled, “But we called Mr. Merlis [music executive Bob Merlis]. I said, ‘Bob, we got this offer.’ ‘What?’ I said, ‘We’ve been offered a million dollars each to shave on TV’.”

However, Merlis made him look past the offer, remembering, “‘Well,’ he said, ‘The money’s good.’ He said, ‘You might as well consider doing it, but I’m not so sure you guys, any of you guys, know what’s under there’.”

Ultimately, ZZ Top chose to reject the alleged offer, which Gibbons still believes was the right thing to do, adding, “So we passed. We passed, and our fans loved it. Word got out.”

While Dusty Hill sadly died in 2021, the legendary rock group remain active with Elwood Francis joining the line-up in bass.

The group are set to embark upon an extensive headline tour across North America later this year, which will begin on March 22nd in Amarillo, Texas, and will wrap up two months later in Huntington, West Virginia.

Then, in the summer, they will return to Europe for shows in Estonia, Finland, Norway, Sweden, Germany, the Czech Republic, Austria, Belgium, Luxembourg, Switzerland, France and Spain. However, there are no current plans for ZZ Top to perform in the UK.

With more choices for a quick bite, the market share for pizza in the United States has taken a hit over the past few years. Heather Haddon for the Wall Street Journal:

Americans still eat a lot of pizza. Pizza chains generated around $31 billion in sales from their restaurants in 2024, the market-research firm Technomic said. On any given day, around one in 10 Americans will partake of a slice, according to the Agriculture Department. Young people drive much of the consumption.

Pizza’s dominance in American restaurant fare is declining, however. Among different cuisines, it ranked sixth in terms of U.S. sales in 2024 among restaurant chains, down from second place during the 1990s, Technomic said.

Remember when the only delivery option was pizza?

В 1940-х годах профессия стюардессы становилась всё более романтизированной и гламурной по мере того, как коммерческие авиаперелёты набирали популярность. Этот тренд, возможно, достиг своего пика — или низшей точки, в зависимости от точки зрения, — когда ныне не существующая авиакомпания National Airlines запустила рекламную кампанию со стюардессами и слоганами вроде «Я Шерил. Полетай со мной». Многим женщинам это совсем не понравилось, и вскоре людей, работающих на борту самолётов, стали называть более профессиональным и гендерно-нейтральным термином «бортпроводники».

Но об этом ушедшем менталитете стоит вспомнить, обратившись к статье 1947 года, опубликованной в журнале LIFE под заголовком «Универмаг наводит лоск на своих лифтёрш». Чикагский универмаг Marshall Field and Co. стремился придать своим операторам лифтов такой же гламурный статус, каким обладали стюардессы того времени.

Ради этой цели универмаг организовал для своих лифтёрш специальное обучение, и оно заключалось далеко не только в правильном нажатии кнопок. Вот как это описывал LIFE:

Дважды в неделю небольшая группа операторов покидает свои мощные подъёмники и отправляется на процедуры: их разминают, массажируют и красят в шикарной школе манер в районе Чикаго-Луп. В течение восьминедельного курса девушки учатся не только убирать лишние объёмы с нежелательных мест и растушёвывать тональную основу до линии роста волос, но и грациозно ходить, сидеть и управлять кабиной лифта с подобающим достоинством. Их также учат чётко и внятно произносить названия товаров, такие как «дамское бельё, безделушки и недорогие шляпки».

Фотограф журнала LIFE Джордж Скаддинг получил возможность взглянуть за кулисы процесса обучения и преображения лифтёрш. Его снимок девушек в форме, выстроившихся у дверей лифта, напоминает кордебалет. В статье отмечалось, что как минимум одна бывшая лифтёрша универмага Marshall Field стала звездой экрана и сцены — её звали Дороти Ламур.

Но даже для абсолютного большинства тех, кто не стал знаменитостью, их скромная профессия на некоторое время обрела нотку изящества и шика. И эти старания не остались незамеченными.

В январе 2025 года на странице в Facebook, посвящённой универмагу Marshall Field & Co., одна из участниц поделилась тёплыми воспоминаниями о своей работе лифтёршей. Поклонник универмага ответил: «Вы были одними из самых замечательных, талантливых и безупречных женщин на свете. О, как же сильно я в свои 5 лет мечтала вырасти и стать одной из вас... и до сих пор жалею, что это не удалось».

В 1960-х годах универмаг заменил свои лифты на более современные модели, и профессия оператора лифта постепенно ушла в прошлое.

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field проходили программу подготовки, включавшую уроки макияжа и другие тонкости ухода за собой, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field проходили курсы подготовки и красоты; оператор Энн Вратарич с новой укладкой, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field проходили курс обучения; этот снимок демонстрирует недопустимые позы (слишком развязная, ссутуленная, нога в воздухе), 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field на уроках подготовки; снимок демонстрирует правильную осанку (прямая и скромная), 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field выполняют упражнения для похудения в рамках программы обучения, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field выполняют упражнения для похудения в рамках программы обучения, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field выполняют упражнения для похудения в рамках программы обучения, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Оператор лифта универмага Marshall Field в Чикаго, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field проходили специальную программу подготовки, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши чикагского универмага Marshall Field демонстрируют свой образ после посещения школы манер, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Лифтёрши универмага Marshall Field, 1947 год.
Джордж Скаддинг / Коллекция снимков Life / Shutterstock

Древние цивилизации совершали инженерные подвиги, которые продолжают бросать вызов современному пониманию. Несмотря на достижения в археологии, материаловедении и экспериментальной реконструкции, многие монументальные сооружения и методы их возведения остаются загадкой.

Эти тайны существуют не потому, что сооружения плохо сохранились, а потому, что технические знания, стоящие за ними, никогда не были задокументированы.

Что делает эти объекты примечательными, так это не только их масштаб, но и точность, логистика и координация, которые они в себе заключают. Во многих случаях массивные камни добывались, транспортировались и собирались с такой точностью, которая поставила бы в тупик даже современную технику.

Учитывая это, давайте взглянем на некоторые из самых выдающихся монументальных сооружений, методы строительства которых остаются загадкой для человечества даже сегодня.

1. Пума-Пунку, Боливия

Wikimedia Commons

Пума-Пунку, расположенный недалеко от озера Титикака, имеет репутацию одного из самых точно вырезанных каменных сооружений в древней Америке. Строительство началось после 536 года нашей эры, однако на объекте представлены мегалитические блоки с такой тонкой отделкой, что между стыками невозможно просунуть даже тонкое лезвие.

Некоторые камни весят более 131 метрической тонны и имеют сложные формы, включая блоки в форме буквы «Н» с просверленными отверстиями поразительной равномерности. Логистическая сложность лишь углубляет тайну. Блоки из красного песчаника транспортировались и собирались с точностью, которая затруднила бы работу даже современной техники.

Археологические данные свидетельствуют о том, что использовались каменные молоты, шлифовальные камни и песок, но однородность готовых блоков заставляет исследователей задаваться вопросом, применялись ли стандартизированные или сборные методы.

2. Нан-Мадол, Микронезия

Wikimedia Commons

Нан-Мадол — это древний церемониальный город, построенный на вершине кораллового рифа у острова Понпеи, состоящий почти из 100 искусственных островов, разделенных приливными каналами. Построенный в основном между XII и XIII веками, объект потребовал миллионов тонн базальта, причем отдельные камни весили до 50 тонн.

Не существует окончательного объяснения того, как базальт добывался, транспортировался или устанавливался на место. Местные устные предания описывают камни, летающие по воздуху или перемещаемые великанами, что отражает давнюю неопределенность, а не буквальную веру.

Отсутствие надписей или подробных записей оставляет методы строительства и первоначальное предназначение Нан-Мадола неразгаданными.

3. Саксайуаман, Перу

Wikimedia Commons

Возвышающийся над Куско, Саксайуаман демонстрирует мастерство цивилизации инков в полигональной каменной кладке. Его массивные стены построены из неровных камней весом до 200 тонн, подогнанных так плотно, что не потребовалось никакого раствора.

Сооружение веками выдерживало землетрясения, демонстрируя глубокое понимание распределения нагрузки и сейсмической устойчивости.

Испанские летописцы задокументировали некоторые методы обработки камня инками, включая использование каменных инструментов и процесс, известный как «выбивание породы». Однако остаются вопросы о том, как такие массивные камни транспортировались в гору и обрабатывались с такой последовательностью.

Экспериментальные реконструкции предполагают использование огромных человеческих ресурсов и координации, что указывает на уровень социальной организации, который до сих пор плохо изучен.

4. Великий сфинкс в Гизе, Египет

Wikimedia Commons

Великий сфинкс в Гизе имеет длину 240 футов и высоту 66 футов, он высечен непосредственно из известняковой скалы. Хотя традиционно его приписывают фараону Хефрену, ни один сохранившийся текст не описывает его строительство. Отсутствие документации оставляет неопределенность в отношении методов добычи камня, численности рабочей силы и последовательности строительства.

Характер эрозии Сфинкса добавляет сложности. Вертикальные борозды напоминают водную эрозию, а не ветровую, что предполагает длительное воздействие осадков, что не согласуется с нынешним климатом Египта. Хотя мейнстримная археология придерживается традиционной датировки, эти особенности продолжают вызывать споры.

5. Гёбекли-Тепе, Турция

Wikimedia Commons

Датируемый примерно 9500 годом до нашей эры, Гёбекли-Тепе предшествует земледелию, металлургии и гончарному делу. Его массивные Т-образные известняковые столбы, некоторые из которых весят несколько тонн, были воздвигнуты обществами охотников-собирателей, которые ранее считались неспособными к такой организации.

Недавние исследования показывают, что строители использовали естественную стратификацию известняка, а также веревки и человеческую силу для перемещения столбов на небольшие расстояния. Наличие систем управления водными ресурсами еще больше усложняет предположения о технологических ограничениях. Гёбекли-Тепе фундаментально меняет понимание возможностей раннего человека.

6. Стоунхендж, Англия

Wikimedia Commons

Загадка Стоунхенджа заключается не столько в резьбе по камню, сколько в транспортировке. Построенный около 2600 года до нашей эры, он содержит камни, которые в некоторых случаях перемещались на расстояние, превышающее 150 миль. Было предложено множество теорий, от использования саней и плотов до транспортировки по льду, однако ни одна из них не была окончательно доказана.

Экспериментальная археология показала, что такая транспортировка возможна с использованием древних методов, но возможность не означает уверенность. Как отмечают археологи, успешная репликация демонстрирует осуществимость, а не историческую точность.

Стоунхендж остается свидетельством доисторической логистической изобретательности, однако не имеет окончательного объяснения.

7. Линии Наска, Перу

Wikimedia Commons

Линии Наска состоят из тысяч геоглифов, созданных путем удаления поверхностных камней, чтобы обнажить более светлую почву под ними. Хотя метод строительства понятен, цель остается неуловимой. Рисунки лучше всего рассматривать сверху, что вызывает вопросы о предполагаемых наблюдателях и функциях.

Теории варьируются от астрономических календарей и водных ритуалов до церемониальных путей. Несмотря на обширные исследования, ни одно объяснение не учитывает все особенности.

Заключение

Эти семь сооружений охватывают континенты и тысячелетия, но имеют поразительное сходство. Каждое из них демонстрирует глубокое понимание материалов, геометрии и логистики без четкой документации. Вместе они показывают, как много древних знаний было утрачено со временем.

Непреходящая тайна этих памятников не умаляет достижений современной науки. Она подчеркивает пределы того, что можно реконструировать без письменных источников. По мере развития археологии эти сооружения продолжают бросать вызов представлениям о технологическом прогрессе.

FA предупредил о риске нового глобального кризиса из-за китайского перепроизводства. Пекин наращивает экспорт быстрее мировой торговли, при этом торговые барьеры растут, а спрос на китайские товары может вскоре иссякнуть.

Китайская модель роста, основанная на промышленном производстве и экспорте, приближается к «переломному моменту», поскольку мировой спрос может оказаться неспособен поглощать растущие объёмы китайских товаров. Это способно как ударить по «китайской экспортной машине», так и спровоцировать новый глобальный кризис, пишет Foreign Affairs (FA).

За последние два десятилетия Китай сформировал крупнейший в истории торговый профицит. В 2025 году он достиг почти $1,2 трлн, увеличившись в три раза быстрее мировой торговли товарами. Однако теперь Пекин, по оценке FA, «перерос свою экономическую модель»: китайская экономика стала слишком большой, чтобы продолжать наращивать экспорт в несколько раз быстрее мировой экономики и находить достаточное число покупателей.

На Китай приходится около 30% мирового промышленного производства, а к 2030 году показатель может достичь 45%, согласно докладу ООН за 2024 год. По оценкам Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), около 60% прироста доли КНР на мировом рынке обрабатывающей промышленности обеспечили государственные субсидии. Почти 30% китайских промышленных предприятий работают в убыток против 20% до пандемии коронавируса, а в наиболее быстрорастущих секторах доля достигает 34%, отмечает журнал.

Китайские компании продолжают наращивать производство, снижая цены и соглашаясь на минимальную или отрицательную маржу. В Китае это называют neijuan — «инволюцией», то есть чрезмерной конкуренцией, при которой компании прилагают больше усилий, но получают меньшую отдачу, пишет FA. Местные власти поддерживают убыточные предприятия ради рабочих мест и налогов, а государственные банки кредитуют проблемных заёмщиков. «Положительное сальдо торгового баланса Китая может, по сути, рухнуть само по себе», — предупреждает журнал.

Например, в автомобильной промышленности Китай располагает мощностями примерно для 25 млн электромобилей и подключаемых гибридов в год при внутреннем спросе около 12 млн. В целом страна способна выпускать около 55 млн автомобилей в год — примерно 60% мирового рынка, отмечает FA.

В 2025 году экспорт немецких товаров в Китай упал на 9,3%, до минимального за десятилетие уровня, тогда как импорт из КНР по ряду ключевых категорий вырос. В автомобильной отрасли с 2022 по 2025 год экспорт немецких машин в Китай сократился на 66%, а общий китайский экспорт автомобилей более чем удвоился. ЕС, как отмечает журнал, уже ввёл пошлины до 35,3% на электромобили китайского производства.

По оценке FA, если торговые барьеры будут расти, Китай может столкнуться с внезапным дефицитом внешнего спроса. За первые два месяца 2026 года его торговый профицит вырос более чем на 20% год к году. «Мир не может взять Китай с триллионным торговым профицитом», — заявлял министр финансов США Скотт Бессент.

«Расплата за китайскую экспортную машину» может оказаться глобальной, предупреждает издание. Снижение китайского спроса на сырьё ударит по Австралии, Бразилии, Чили и развивающимся странам. Во время замедления китайских инвестиций в 2012–2015 годах цены на медь упали более чем на 40%, нефть — более чем на 60%, железную руду — более чем на 70%.

Выход FA видит в постепенной перебалансировке экономики КНР — усилении внутреннего потребления, сокращении промышленных субсидий и укреплении социальной защиты. Однако Пекин пока не готов отказаться от модели, основанной на производстве и экспорте, пишет журнал.

В мае Bloomberg и Reuters со ссылкой на данные Национального бюро статистики Китая писали, что апрельские темпы роста экономики Китая замедлились по всем направлениям, а приток инвестиций снова начал снижаться, поскольку рост экспорта больше не компенсирует сокращения внутреннего потребления. Промышленное производство в апреле выросло на 4,1%, что стало самым слабым показателем почти за три года. Для сравнения: в марте рост составил 5,7%. В конце июля Reuters также писал о сокращении китайского промышленного производства летом на фоне усиления экспорта из-за ближневосточного нефтяного шока.

В докладе Министерства коммерции Китая под названием «Позиция Китая по вопросу так называемых избыточных мощностей» ведомство ответило на опасения западных экономистов по поводу «китайского шока 2.0» — бума импорта дешёвых товаров китайского производства, который мировая экономика пережила в конце 1990-х и начале 2000-х. Эти опасения в Китае назвали «ложными».

«В прошлом большой рынок и низкая себестоимость производства в Китае обеспечивали миру «рыночные дивиденды». Сегодня Китай продолжает приносить миру ещё большие «рыночные дивиденды», а также «дивиденды развития», выступая в качестве оплота стабильности и центра глобальной промышленной кооперации», — настаивает Минкоммерции КНР.

Picking the right hotel room is an important part of travel, for it can often define your stay, and while that’s hard enough if you’re visiting London, New York or Hong Kong, it’s worse when involving a remote location like Antarctica.

There are expensive hotels, and then there’s Whichaway Camp, perched on the edge of the Schirmacher Oasis in Antarctica, one of the most remote places in the world, and this hotel, one of the first on the continent, offers you luxury in an otherwise perilous and scary location.

Calling the Whichaway Camp a hotel is arguably a disservice, because, after all, you’re paying more for the operation of getting to one of the most remote locations on the planet, and staying in a room in a truly dangerous environment. Not only that, but you’re also getting a private chef as well as being guided around by experts who are specialists in their fields.

This isn’t a hotel stay, it’s an experience, and in the 2025 to 2026 season, the prices ranged from $15,950 (£11,964.49) for a night, or something more like a one-day excursion, to between $71,500 (£53,633.94) and $110,000 (£82,513.75) to stay for a full week. At the time of writing, the cheapest option is their ‘Antarctica in a day’ package that comes in it $16,500 (£12,377.06). Apart from a bed for a night, for that money, you’re also getting an ice cave visit, glacier abseiling and champagne in a bar made entirely from ice, which, despite being well beyond my means, doesn’t sound that bad.

Other packages include the ‘Baby penguins and blue tunnels’ from $72,250 (£54,196.53), a five-night stay that will give you the chance to see young emperor penguins take their very first steps, as well as visit the blue ice tunnels underneath the surface of Antarctica. For $115,500 (£86,639.44), you can enjoy the ‘Discovery week’ that includes stays in Whichaway and their other camp, Echo, as well as a visit to the South Pole and a seven-night stay.

The hotel itself is hugely impressive; opening its doors in 2005 on the site of a former East German science base, it blends that legacy that comes with being a research base, with contemporary luxury. It’s sat on an ice-free oasis, which is incredibly rare for the continent itself. There are six pods that sit on the rocky Antarctic terrain, each with its own en-suite and all the luxuries you’d not usually expect in a research tent. They’re still not The Ritz, but you’re getting one-way mirror panels on the walls so you can see out, but not have any penguins look in, as well as a coffee machine, high-quality furnishing and more.

In the hotel’s communal spaces, you’ll be served food from award-winning chefs, have a lounge to relax in, and the best part is that with a maximum of 12 guests at any time, you’re set to have a quiet and relaxing stay. Don’t forget that just getting here alone is something of a logistical nightmare and one of the reasons why it’s so expensive. Every trip begins in Cape Town before a private charter flight brings you to Whichaway, which takes between five and six hours.

This isn’t your average city break drinking cheap European grog, or a week spent by a Spanish pool, but rather, this is something you won’t forget, and nobody else you know is ever likely to experience, it’s a truly unique holiday.

Whether you’re watching baby penguins, rappelling down glaciers, scaling walls of ice, cross-country skiing, exploring the blue tunnels or hiking, this is real once-in-a-lifetime stuff. You’ll also have a photographer with you at all times to record the trip for you, and save you from getting frostbite when you take your phone out to get a quick snap. There’s a sauna and ice plunge, as well as massages on the house, and yoga and meditation settings too. You’re really getting luxury as well as the experience of being somewhere truly remote and unforgettable.

With previous guests including Prince Harry and Bear Grylls, it’s clear that it caters for the rich and adventurous. However, behind the luxury, there’s purpose and having been carbon neutral for nearly 20 years now, it shows that there’s a commitment to the environment, rather than this just being a cash cow.

The numbers involved in a stay here are eye-watering; there’s no way around that, but when you really think about what you’re being offered and the logistics to even get there at all, it almost begins to sound like a strong value proposition.

I’m probably not going to be staying anywhere but a Premier Inn anytime soon, but if you want a life-changing, one-off expedition, wrapped in gourmet food and true expertise, then you can really get better than this. The price doesn’t just reflect the luxury of the hotel; it reflects the sheer audacity to build a hotel in such a remote and inhospitable place.

Atlantic: чат-боты станут дешевым фастфудом для детей из семей с низким доходом

Уже сейчас подростки из семей с низким доходом чаще обращаются к чат-ботам за помощью с домашним заданием, чем их сверстники из более обеспеченных семей, следует из исследования Pew Research Center

Базовые возможности искусственного интеллекта станут своего рода «дешевым фастфудом» по аналогии с долларовым меню для детей из семей с низким доходом, пишет в статье для The Atlantic доктор медицины профессор Чикагского университета, автор бестселлера Human Raised: Nurturing Connection, Curiosity & Lifelong Learning in the Age of AI Дана Саскинд. Материал называется «Детство без чат-ботов станет признаком элиты».

Согласно результатам исследования Pew Research Center, уже сейчас подростки из семей с низким доходом чаще обращаются к чат-ботам за помощью с домашним заданием, чем их сверстники из более обеспеченных семей. Как когда-то органическая диета превратилась в символ высокого социального статуса, так и детство без нейросетей станет таковым, считает Саскинд.

Автор проводит параллели с пищевыми компаниями, которые к середине XX века открыли для себя нечто более прибыльное, чем просто производство еды: искусственное формирование потребности продолжать есть. Они выявили так называемую «точку блаженства» — идеальное сочетание сахара, жира и соли, вызывающее у человека максимальное чувство удовольствия, стали создавать продукты на этой основе. Так началось производство ультрапереработанных продуктов (газировка, чипсы, фастфуд, сладости и др.).

Люди, испытывающие трудности с доступом к качественным продуктам, потребляют примерно на 3% больше ультрапереработанной пищи, чем те, у кого есть возможность питаться органической едой. Отчасти это объясняется тем, что стоимость одной калории «чистых» продуктов более чем в 2,5 раза превышает стоимость калории переработанных продуктов. С ИИ наблюдается схожая тенденция, указывает Саскинд.

Многие разработчики ИИ-моделей дома отказываются от их использования и делают ставку на неструктурированные игры. Соучредитель Anthropic Джек Кларк в начале этого года признался, что сама мысль о неограниченном доступе его маленькой дочери к алгоритмам YouTube «приводит его в ужас». «Я придерживаюсь типичного для топ-менеджеров калифорнийских технологических компаний взгляда: не стоит окружать детей большим количеством техники», — сказал он.

Генеративный искусственный интеллект, возможно, стал первой в истории технологией, способной имитировать социальное взаимодействие, формирующее мозг человека, пишет профессор. Исследования показали, что младенцы в возрасте всего шести месяцев реагируют на общение с роботами так же, как и на взаимодействие с живыми людьми. Более того, недавний эксперимент выявил, что после общения с чат-ботом участники утверждали, будто ИИ способен воспринимать мир подобно человеку, а также понимать и учиться так же, как люди.

Дети, обращаясь к голосовому помощнику на основе генеративного ИИ с просьбой рассказать о животных, шутку или сказку на ночь, могут быстро привыкнуть к общению с большой языковой моделью, тогда как именно живое человеческое общение должно служить фундаментом для развития мозга, отмечает Саскинд.

В период, когда закладываются основы развития мозга, социальное взаимодействие, которое теперь способен имитировать искусственный интеллект, вовсе не развлечение для растущего мозга, а пища, отмечает она. На первый взгляд, пишет автор, кажется, что ребенок, беседующий с ИИ, просто ведет диалог. Однако из этого общения исчезли важные элементы взаимодействия, такие как несовершенства речи, паузы, извинения или перефразирование. Именно благодаря циклу «разрыв — восстановление» после недопонимания формируются важнейшие навыки построения отношений, способности переносить фрустрацию, эмпатии и жизнестойкости. Могут пострадать и когнитивные навыки, предупреждает Саскинд.

Дети учатся и развиваются, сталкиваясь с задачами, которые не могут пока освоить самостоятельно, но способны сделать это с чьей-то помощью. Это зона ближайшего развития, а ИИ, подстраивающийся под ребенка в его текущем состоянии, рискует лишить его возможности когда-либо достичь этой зоны, заключает Саскинд.

Никто не умеет рассказывать истории так, как Дэвид Седарис. От его рассказов о покупке продуктов оптом во избежание изучения рода французских существительных в «Me Talk Pretty One Day» («Меня говорить красиво один день») до обсуждения подозрительного появления мышей в его дневниках в предисловии к «A Carnival of Snackery», то, что для многих показалось бы банальностью жизни, превращается в тонко сотканное полотно, наполненное юмором и человечностью. «Me Talk Pretty One Day» была первой работой Седариса, попавшей в мои тогда ещё юные и впечатлительные 17-летние руки, и задолго до того, как я решил связать свою карьеру с писательством, эта книга пробудила во мне как внимательность к окружающему миру, так и непреодолимое желание находить повод для смеха в обыденном.

Хотя темы и истории менялись на протяжении более чем 50 лет ведения дневников и 31 года писательской карьеры, его новая книга The Land and Its People («Земля и её люди») по-прежнему восхитительно остра. В этой новой серии эссе Седарис обращает свой взор на странности нашего вида и на мир в целом. На момент нашего телефонного разговора за его плечами было 74 страны, и было ясно, что историй в запасе ещё предостаточно; нашей часовой беседы хватило бы на целых пару-тройку глав. Разговор плавно перетекал от ранних путешествий с подругой Пэтси к трудностям написания рассказа о микропенисе; мы изо всех сил старались держаться темы, но в итоге беседа сама выбрала своё русло.

Прежде чем перейти к вашей новой работе The Land and Its People, мне хотелось бы немного коснуться вашего творческого процесса. Как вы решаете, что именно превратится в рассказ или эссе? Вы постоянно наблюдаете за миром и анализируете каждый момент на предмет того, станет ли он историей?

Ну, я ношу в кармане блокнот, так что, если происходит что-то интересное, я достаю его и делаю заметку. Затем каждое утро я пишу в дневнике и просматриваю записи, и время от времени происходит что-то такое, что заставляет меня подумать: «Хм-м, возможно, из этого что-то выйдет». Иногда это просто история, которую мне мимоходом кто-то рассказал.

На днях я был в Новом Орлеане, и одна женщина рассказала мне, как пошла со своим 15-летним сыном оформлять ему ученические водительские права. Когда они подошли к окошку в департаменте транспортных средств, сотрудница заявила: «Нет, мэм, с такими торчащими сосками вы сюда не войдёте». Женщина, конечно же, обомлела, и ей пришлось идти в магазинчик через улицу, чтобы купить футболку за 6 долларов. Она поверить не могла и хотела было позвонить в вечерние новости и всем рассказать, но её сын и так уже сгорал со стыда, поэтому она решила не усугублять ситуацию. Я пересказал эту историю одному человеку, а тот начал уверять меня, что если отрезать соски, они на самом деле отрастают заново; доктор с тех пор меня уже просветил, что это не так. И я подумал, что вся эта сюжетная линия может стать частью серии о вещах, которые мне говорили, но которые оказались неправдой. На всякий случай я записал это в дневник с особым усердием.

В The Land and Its People путешествия играют более важную тематическую роль, чем в ваших прошлых работах. Кажется, вы постоянно в дороге, но когда у вас впервые появилась эта страсть к путешествиям?

Всё началось, когда я переехал в Европу, где всё находится так близко. К тому же у меня есть подруга Пэтси, с которой замечательно путешествовать, поскольку у нас одинаковые взгляды на то, где мы хотим остановиться и когда нам хочется двигаться дальше, так что каждый декабрь я ставил себе цель посещать по две новые страны в год. Но на самом деле всё началось с того, что на завтраке в отеле в Танзании я встретил пару, которая побывала в 123 странах. Я даже не знал, что стран существует так много. Мне их никогда не догнать, но сейчас у меня на счету 74. То есть я всегда хотел повидать мир — в городке, где я вырос, я просто думал: «Мне нужно выбраться отсюда, и нужно двигаться дальше». Мне хотелось чувствовать, что я могу отправиться куда угодно, а не быть котом, запертым в квартире.

У меня есть друзья в Восточном Тиморе, которые рассказывали, как зафрахтовали санитарный самолёт, чтобы добраться до небольшого острова. Пилот вручил им бумагу с ответами на 10 самых частых вопросов от пассажиров, и самым популярным вопросом был: «Почему всё кажется таким маленьким?» Это сугубо западная черта — полагать, что у всего мира вся эта информация находится под рукой так же, как и у нас. И чем больше мы путешествуем, тем больше осознаём, как многого мы ещё не знаем о других культурах, традициях и общественных нормах.

В новой книге также есть истории из вашей личной жизни и о том, как вы помогали ухаживать за вашим мужем Хью после операции по замене тазобедренного сустава. Похоже, вы извлекли из этого определённые уроки?

За ночь до операции Хью разговаривал по телефону со своим братом из Сиэтла. После разговора он сказал мне, что брат произнёс: «Жаль, что я не могу быть рядом и помочь позаботиться о тебе». Я сказал Хью, чтобы он немедленно перезвонил ему. Спустя два часа к дому его брата уже ехала машина, чтобы отвезти его на самолёт в Нью-Йорк на 10 дней, потому что я знал, что сиделка из меня выйдет никудышная. В конечном счёте Хью знает: если что-то случится, он всегда может на меня рассчитывать. Честно говоря, по большей части это означает, что он может рассчитывать на то, что я найму кого-то, кто действительно понимает, что делает, но ведь это тоже помощь.

Меняется ли ваша манера повествования или внутренняя цензура, когда вы пишете о близких людях? Судя по тому, что я читал, вы совершенно не церемонитесь.

Думаю, это приходит со временем и опытом. Будучи молодым писателем, думаешь, что нужно просто польстить этим людям, и тогда всё будет в порядке. И ты пишешь о том, какие они невероятно красивые или преданные, но не понимаешь, насколько по-дилетантски это выглядит. О человеке можно сказать так много всего, и от этого он станет для читателя только более живым и привлекательным. Дело не в том, чтобы кого-то принизить, но если они делают или говорят что-то смешное, а я оказываюсь рядом, чтобы запечатлеть этот момент, и могу включить это в эссе — я просто делаю свою работу. Речь скорее о том, чтобы запечатлеть этот момент искренне и правдиво. В итоге люди в большинстве случаев выглядят хорошо, как мне кажется.

К тому же, я считаю, что совершенно честен в отношении того, какая я заноза в заднице, так что читатель задаётся вопросом: «Как они вообще терпят этого парня?» или «Боже, они справляются с ним гораздо лучше, чем смог бы я». Меньше всего я переживаю о том, чтобы выставить в выгодном свете себя самого, и, думаю, это помогает.

It can be intimidating to make new friends. There’s always the risk of rejection or saying the wrong thing.

I’ve researched and reported about friendship for a decade. I also wrote a book about why friendships are struggling now, even though it’s never been easier to stay in touch.

When it comes to building enduring friendships, you want more than just someone who is interested in you. The most enduring friendships are the one where you can marvel at the world together. It’s an exchange of equals where you talk about things you both value.

Use any of these five questions to help you spark meaningful connections.

1. ‘What have you been obsessed with lately?’

This question is an invitation for enthusiasm. The best case scenario is that you realize you share an obsession with the other person and you have an immediate point of connection.

You might respond with, “You’re obsessed with finding the best croissant in Paris? I can send you some recommendations,” or, “You’ve been trying to get your screen-time down? Me too. What tools are you using?”

If you don’t share an obsession, you can shift into “tell-me-more mode” to extend the interaction.

You might ask something like, “You just got a new kitten? Can I see a picture?” or, “I don’t know anything about growing tomatoes. How on earth do you keep them alive in an apartment?”

2. ‘What keeps you busy?’

I much prefer this to asking where someone works. When you lead with work, it can sometimes come off as judgmental or competitive, even if you don’t mean to.

A question like “what keeps you busy” gets you closer to hearing about someone’s hobbies and passions. It signals that you’re sincerely interested in knowing what lights this person up. An exchange of surface credentials won’t have the same impact.

If the other person is between jobs or not in the mood to talk about work, this also sidesteps any potential awkwardness.

3. ‘What have you been watching, reading or listening to that you recommend?’

I love this question because it is a way to offer what marriage therapist John Gottman calls “bids” — or fundamental units of emotional connection.

In his research, Gottman found that spouses who honor one another’s bids are more likely to have longer and happier marriages. Bids can be simple questions or small attempts to connect, like: “Can you get me a glass of water?” or, “Do I need a haircut?”

The same principle applies to building friendships. If someone asks, “Have you seen the new blockbuster?” and you simply say, “no, I haven’t,” that can stop the conversation cold.

If a potential friend is engrossed with a particular podcast or TV show, take their bid and check it out. Now you have a natural reason to reconnect.

4. ‘Who or what makes you laugh the hardest?’

This question is all about finding a shared sensibility. Humor is so subjective, so if you both find the same thing funny, it’s a sign that you could really understand one another.

Evolutionary psychologist Robin Dunbar included humor as one of his seven pillars of friendship. The other six are sharing the same language, having a similar education, growing up in the same geographical area, having similar hobbies, having similar moral views and having the same musical taste.

The more points of connection you have with someone, Dunbar finds, the more likely a friendship is to form and last.

5. ‘What do you wish more people knew about you?’

This question is introspective and gives the recipient a chance to be vulnerable, a building block of the best friendships.

It’s also low-pressure and open-ended, which can create some surprising and memorable conversations.

I used this question when I was chatting recently with my car mechanic. I found out he had served in the army and was stationed in Germany in the 1960s. This led to an unexpected and lively discussion about German beer. Our friendship is off to a promising start!

Большинство отцов работают на пределе своих возможностей. Забитый календарь, переполненная почта, огромная ментальная нагрузка. И где-то посреди всего этого должно найтись время, чтобы быть хорошим отцом, надежным партнером и полноценным человеком.

ИИ не решает всех этих проблем. Но он справляется с достаточным количеством шума, чтобы сигнал стал четче.

Мы не говорим о замене вашего мышления. Мы говорим об аутсорсинге того, что съедает ваше время, не принося пользы. Письма. Исследования. Черновики. Планирование. Всё это.

Вот как отцы на самом деле используют ИИ прямо сейчас, чтобы экономить время и мыслить масштабнее.

1. Написание писем, которые должны занимать 30 секунд, но не занимают

Вы знаете, о каких письмах речь. О тех, где нужно ответить дипломатично, прояснить неловкую ситуацию или отказать, не сжигая мосты. Вы откладывали их два дня.

Вставьте контекст в ChatGPT или Claude. Укажите желаемый тон. Получите черновик за 10 секунд. Отредактируйте под себя. Готово.

Используйте для: рабочих писем, жалоб в управляющую компанию, переписки с подрядчиками, общения с администрацией школы.

2. Составление еженедельного семейного расписания, которое действительно работает

Расскажите ИИ возраст ваших детей, их занятия, ваш рабочий график и любые ограничения. Попросите составить расписание на неделю, учитывающее время на домашние задания, вечерние ритуалы и реалистичное время отхода ко сну. Он не просто выдаст шаблон, он продумает последовательность.

Большинство отцов тратят на споры о расписании больше времени, чем оно того стоит. Позвольте ИИ составить черновик. А вы решите, что оставить.

3. Планирование меню на неделю менее чем за пять минут

Укажите, сколько человек будет есть, есть ли диетические ограничения, сколько у вас времени по вечерам и что ваши дети едят на самом деле. Попросите составить меню ужинов на неделю со списком покупок.

ChatGPT может сгенерировать идеи детских ужинов, приготовление которых занимает менее 30 минут. Раньше на это уходило полдня в воскресенье. Теперь — один запрос.

4. Резюмирование длинных статей и отчетов, которые вы никогда не прочтете

Тот 40-страничный отчет школьного округа. Длинная ветка обсуждения по работе. Статья, которую вам прислали, но до которой вы не добирались три недели.

Вставьте текст в Claude или ChatGPT. Попросите краткое изложение простым языком с тремя главными мыслями. Прочитайте это вместо оригинала. Примите решение.

5. Изучение крупной покупки без «зависания» в интернете

Автокресло. Газонокосилка. Система безопасности для дома. Новый матрас. Вы знаете, как это бывает: три часа открытых вкладок, противоречивые ветки на Reddit, и вы еще больше запутались, чем в начале.

Спросите Perplexity. Он ищет в сети и выдает резюме с источниками о том, что действительно важно. Попросите сравнить три лучших варианта с плюсами и минусами. Вы получите ответ, а не бесконечный поиск.

6. Подготовка к сложному разговору

С ребенком. С начальником. С партнером. С подрядчиком, который сделал работу плохо.

Попросите ИИ помочь продумать разговор. Какова цель? Что, скорее всего, скажет собеседник? Что самое важное нужно донести? Речь не о сценарии, а о ясности перед началом беседы.

7. Составление бюджета и понимание того, куда уходят деньги

Вставьте данные о доходах и основных расходах. Попросите простой анализ, рекомендации по сбережениям и укажите на очевидные утечки бюджета. Задавайте уточняющие вопросы на простом языке.

Вам не нужен финансовый консультант для базовых расчетов. Вам нужен терпеливый, непредвзятый инструмент, который сделает математику и объяснит логику.

8. Превращение случайных заметок в нечто полезное

Голосовая заметка с парковки. Заметка, набранная в 11 вечера. Три пункта, которые должны были стать планом.

Загрузите их в Claude. Попросите превратить их в структурированный документ, список дел или краткий план. Мысли уже есть, ИИ просто их организует.

9. Помощь детям с домашним заданием, не делая его за них

Правильный запрос — это не «сделай домашку за моего ребенка». Правильный запрос — «объясни эту концепцию так, будто мой 10-летний ребенок ее еще не понимает» или «дай мне три способа помочь ребенку понять дроби».

Вы становитесь тьютором. ИИ дает вам материал. Это совсем другое дело.

10. Написание отчетов о результатах работы и самооценок

Большинство отцов неплохо справляются со своей работой. Но они плохо умеют писать о том, что они хорошо работают. Это другой навык.

Дайте Claude или ChatGPT свои тезисы о том, что вы сделали. Попросите превратить их в профессиональный текст для отчета или самооценки. Отредактируйте для точности. Отправляйте.

11. Планирование поездки без турагента

Расскажите, куда хотите поехать, на сколько дней, кто едет, какой возраст, какой бюджет и чего вы точно не хотите делать. Попросите составить маршрут по дням с рекомендациями ресторанов и логистикой.

Он не забронирует билеты за вас, но сэкономит 6 часов в браузере.

12. Быстрое погружение в новую тему

Вашему ребенку поставили диагноз. Ваша компания выходит на новый рынок. Вы собираетесь обсуждать зарплату. У вас есть 20 минут, чтобы разобраться.

Попросите Perplexity или Claude дать обоснованный обзор темы со ссылками на источники. Спросите, что самое важное нужно знать. Спросите, какие вопросы стоит задать.

ИИ — это усилитель. Если у вас есть глубокие знания о том, как что-то должно быть сделано, и вы можете это хорошо сформулировать, ИИ станет вашим супермощным помощником.

13. Написание речей, тостов и поздравлений, которые не звучат шаблонно

Тост отца жениха. Открытка на выпускной ребенку. Некролог для близкого человека.

Расскажите ИИ, кто этот человек, что он значит для вас, и приведите два-три конкретных воспоминания или качества. Попросите черновик. Он даст структуру и слова, которые вы сможете сделать своими. Никто не обязан знать, что это началось где-то еще.

14. Принятие решения, над которым вы застряли

Стоит ли переезжать? Стоит ли брать новую работу? Стоит ли переводить ребенка в другую школу?

Опишите ситуацию Claude или ChatGPT, как будто объясняете ее умному другу. Попросите помочь продумать компромиссы. Спросите, какие вопросы вы не учли. Попросите аргументированно защитить вариант, который вам не нравится.

Он не примет решение за вас, но поможет сдвинуться с мертвой точки.

Инструменты бесплатны. Время, которое вы получаете обратно — нет.

15. Автоматизация повторяющихся задач

Еженедельное письмо с отчетом. Ежемесячная сводка расходов. Квартальное обновление по вашему стороннему проекту. Эти вещи происходят постоянно, и каждый раз вы пишете их с нуля.

Создайте шаблон запроса один раз. Вставляйте новые данные. Получайте черновик. Занимает две минуты вместо двадцати.

16. Получение второго мнения о том, что вы написали

Попросите Claude проверить ваше письмо, предложение, сопроводительное письмо, жалобу. Попросите указать, что неясно, чего не хватает и что работает хорошо. Он не будет вам льстить. Он просто скажет, что видит.

17. Объяснение сложных вещей детям

Смерть. Развод. Проблемы с деньгами. Почему в стране сейчас напряженная обстановка.

Попросите ИИ помочь объяснить это на языке, подходящем для возраста ребенка. Укажите возраст и тему. Он даст отправную точку и слова, которые не будут ни чрезмерно упрощать, ни перегружать.

18. Поиск подходящего врача, подрядчика или специалиста

Спросите Perplexity, на что обращать внимание при найме педиатра, прораба или финансового планировщика. Спросите, какие вопросы задать при первой встрече. Идите на встречу, зная, что именно вы оцениваете.

19. Составление плана тренировок, которому вы действительно будете следовать

Укажите свой график, оборудование, цели и честный уровень физической подготовки. Попросите реалистичную программу, которая вписывается в 30 минут три раза в неделю. Попросите заложить прогрессию, чтобы план оставался актуальным по мере вашего роста.

Никакого спортзала. Никаких подписок на приложения. Просто план, который подходит вашей жизни.

20. Сокращение времени на подготовку к встречам вдвое

Перед важной встречей дайте Claude контекст: кто будет присутствовать, какова цель, каковы вероятные возражения, с чем вам нужно уйти. Попросите помочь подготовить тезисы и предугадать, что может возникнуть.

Вы придете на встречу подготовленным, а не будете импровизировать.

21. Написание описания вакансии для найма сотрудника

Большинство описаний вакансий либо слишком расплывчаты, либо скопированы у других. Расскажите ИИ, какую работу человек будет выполнять на самом деле, какие навыки важны и какова культура вашей команды. Попросите черновик, который звучит по-человечески и привлекает нужных людей.

22. Организация финансов перед налоговым сезоном

Попросите создать простой шаблон таблицы для отслеживания вычетов, категоризации расходов или подведения итогов трат за год. Попросите объяснить простым языком, что подлежит вычету. Задавайте уточняющие вопросы.

Вам все еще нужен бухгалтер для подачи декларации. Но вы придете к нему гораздо более подготовленным.

23. Изучение нового навыка без оплаты курсов

Выберите навык. Попросите Claude или ChatGPT обучить вас ему структурированно в течение четырех недель. Попросите сначала самые важные концепции, затем практические упражнения, затем типичные ошибки. Задавайте вопросы по ходу дела.

Вот как работает самообразование сегодня.

24. Составление черновика завещания или плана наследства

ИИ не заменит юриста по наследственным делам. Но он поможет понять, какие вопросы задать, что должно покрывать базовое завещание и о чем вы еще не подумали. Идите на встречу с юристом информированным.

25. Запуск вашего стороннего проекта

Идея, которая живет в ваших заметках два года. Попросите ИИ помочь проверить ее жизнеспособность, наметить первые шаги, определить три вещи, которые нужно выяснить в первую очередь, и составить простой план на одной странице.

Он не сделает работу за вас. Но он поможет начать, а это самое сложное.

Какой ИИ-инструмент для какой задачи: разбор для отцов

Не все ИИ-инструменты одинаковы. Вот честный разбор основных игроков и того, где каждый из них зарабатывает свое место.

ChatGPT (OpenAI)

Есть бесплатная версия. План Plus — 20 долларов в месяц.

Самый популярный ИИ в мире. Он быстрый, способный и хорош в широком спектре задач. Лучше всего подходит, когда нужно сделать что-то быстро в разных ситуациях. Бесплатная версия справляется с большинством повседневных нужд. Платная версия добавляет больше мощности для сложных задач и длинных документов.

Лучше всего для: общей продуктивности, мозгового штурма, быстрых черновиков, помощи с кодом, объяснения математики.

Не идеально для: глубоких исследований, где нужны ссылки на источники. Письма, которое должно звучать в точности как вы.

Claude (Anthropic)

Есть бесплатная версия. План Pro — 20 долларов в месяц.

Лучший писатель в комнате. Claude создает более чистую и естественную прозу, чем любой другой крупный ИИ. Он также лучше читает длинные документы, понимает нюансы и помогает обдумывать сложные проблемы, не давая поверхностных ответов.

Лучше всего для: письма, редактирования, длинных документов, обдумывания решений, подготовки к сложным разговорам.

Не идеально для: исследований в реальном времени. Если вам нужна актуальная информация, в бесплатной версии он не будет искать в интернете.

Perplexity

Есть бесплатная версия. План Pro — 20 долларов в месяц.

Думайте о нем как о поисковике, который действительно читает результаты. Каждый ответ сопровождается ссылками на источники. Он создан для исследований, а не для общения. Если вам нужно быстро разобраться в теме и вы хотите знать, откуда взялась информация, это ваш инструмент.

Лучше всего для: исследований, проверки фактов, быстрого поиска ответов с источниками, сравнения вариантов перед покупкой.

Не идеально для: помощи с письмом, творческих задач или всего, где нужен диалог.

Gemini (Google)

Есть бесплатная версия. План AI Pro — 20 долларов в месяц.

ИИ от Google. Живет внутри Google Docs, Gmail и Drive. Если ваша рабочая жизнь проходит в экосистеме Google, Gemini — самый удобный вариант, потому что он работает прямо там, где вы уже находитесь. У него также одно из самых больших окон контекста, что означает, что он может читать и резюмировать очень длинные документы.

Лучше всего для: всего, что вы уже делаете в Google Docs или Gmail. Резюмирования длинных исследований. Текущих событий и новостей.

Не идеально для: письма, требующего индивидуальности. Он склонен звучать официально.

Честный ответ о стоимости

У каждого инструмента есть бесплатная версия. Для большинства задач из этого списка бесплатного функционала достаточно, чтобы начать. Если вы начнете активно использовать один инструмент, одной подписки за 20 долларов в месяц хватит для большинства нужд. Вам не нужны все четыре.

Начните с одного. Поймите, для чего вы его используете. Затем решайте.

Вам не нужно становиться технарем. Вам нужно знать, чего вы хотите, и уметь четко это выразить. Это весь необходимый набор навыков.

Итог за 3 минуты

Вам не нужно становиться технарем. Вам нужно знать, чего вы хотите, и уметь четко это выразить. Это весь необходимый набор навыков.

Выберите одну вещь из этого списка. Попробуйте сегодня. Если это сэкономит вам 20 минут, это 20 минут, которых у вас не было вчера.

Инструменты бесплатны. Время, которое вы получаете обратно — нет.

Что и когда использовать

Письмо и мышление: Claude

Исследования и проверка фактов: Perplexity

Общие задачи и быстрые ответы: ChatGPT

Все, что в Google Docs или Gmail: Gemini

Начните с одного. Добавьте второй, когда первый войдет в привычку.

Попробуйте на этой неделе

Выберите задачу из этого списка, которая отнимает у вас больше всего времени или ментальной энергии. Прогоните ее через подходящий инструмент. Посмотрите, что получится. В первый раз это кажется странным. Во второй — очевидным. К третьему разу вы будете удивляться, что делали раньше.

С тяжёлым сердцем мы сообщаем о кончине 90-минутного фильма 8 октября 2025 года. Он скончался после продолжительной болезни в районе недалеко от Атланты, штат Джорджия, который при необходимости мог сойти за американский Юг, Запад, Средний Запад и даже Северо-Восток. 90-минутный фильм родился в Голливуде, штат Калифорния, и хотя его происхождение может быть предметом споров, рискованная любовная драма 1919 года «Слепые мужья» (Blind Husbands) служит одним из самых ранних примеров жанра, что делает его примерно 106-летним на момент ухода.

90-минутный фильм, любимый всеми, кто его застал, развлекал аудиторию хорошо рассказанной историей, для просмотра которой не требовалось выделять целый день. Хотя он, возможно, никогда не был повсеместным, популярность 90-минутного фильма неоднократно то росла, то падала на протяжении всей его жизни. И всё же, независимо от кинематографических тенденций того времени — от длинных планов и бликов на объективе до разделенных экранов и переходов «звезда» — 90-минутный фильм оставался 90-минутным.

Хотя 90-минутный фильм был невероятно универсален на протяжении своей карьеры, он, пожалуй, больше всего ассоциируется с жанрами комедии и ужасов, а такие любимые классические ленты, как «Франкенштейн» и «Аэроплан!», служат доказательством его насыщенной жизни. Однако в последние годы оба жанра стали избегать плотно скроенных сюжетов в пользу более «возвышенных» и снисходительных стилей, что привело к кинематографическому раздуванию. Тем не менее, каждый раз, когда выходил 90-минутный фильм, он приносил безудержную радость, а зрители часто отмечали, как здорово иметь возможность выпить целую порцию газировки, не рискуя упустить важные детали сюжета во время похода в туалет.

До 90-минутного фильма существовали короткие немые картины, появившиеся в конце XIX — начале XX века. Новаторские работы, такие как фильм братьев Люмьер 1896 года «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота», который можно примерно перевести как «Какого чёрта этот поезд делает?!», и «Кабинет доктора Калигари» Роберта Вине 1920 года — фильмы, заложившие фундамент искусства и бросившие вызов кинематографистам вопросом: «А что, если бы у этих малышей был звук и они были бы длиннее?»

После смерти 90-минутного фильма остались стриминговые релизы Netflix, которые определённо не должны длиться дольше двух часов, и трёхчасовые престижные оскароносные картины, снятые 80-летним режиссёром, которые принесли студии убыток в 100 миллионов долларов. И, конечно, современные фильмы о супергероях. За конкретными примерами далеко ходить не надо: достаточно взглянуть на самые кассовые фильмы последнего десятилетия, в каждом из которых играют атлетичные актёры по имени Крис.

В качестве пожертвований поддержите 90-минутные режиссёрские работы Акивы Шаффера («Лихач», «Девушка из прогноза погоды» и перезапуск «Голого пистолета»), который, кажется, единственный понимает кинематографическую концепцию «меньше значит больше», отточив свои комедийные навыки в рамках жёстких временных ограничений шоу Saturday Night Live.

Вместо цветов сходите в местный кинотеатр и поищите в расписании новинку, которая длится около 90 минут. Скорее всего, это будет что-то, о чём вы никогда не слышали — точно так же, как когда-то зрители не знали о фильмах «Хэллоуин» и «Это Spinal Tap». Затем купите билет, устройтесь поудобнее и найдите утешение в том, что независимо от того, понравится вам фильм или нет, будет ли он незабываемым или полным провалом, вы выйдете из кинотеатра через полтора часа, имея в запасе ещё много времени — времени, которым вы вольны распоряжаться так, как вам угодно.

Дофамин, который часто называют «гормоном удовольствия», нередко понимают совершенно превратно. Николай Кукушкин разбирается в том, что на самом деле этот широко обсуждаемый нейромедиатор делает с нашим мозгом.

Наш мозг — удивительно полезная штука. Но кажется, что в наших отношениях с ним что-то сломалось.

Как люди, мы часто чувствуем, что находимся в состоянии войны с самими собой. Мы хотим того, чего не можем получить, и нуждаемся в том, чего не хотим. Мы пристращаемся к вредным вещам и теряем интерес к полезным. Мы занимаемся самокопанием, одержимы идеями, срываемся, сожалеем. Как будто мы всегда пытаемся достичь какой-то более полной, лучшей, более совершенной, более естественной версии нашей жизни, но никак не можем этого сделать.

Почему мы так не в ладах с собственным мозгом? Оказывается, многое здесь связано с особым, но часто неправильно понимаемым нейромедиатором под названием дофамин. Именно дофамин является главным инструментом, который наш организм использует, чтобы заставлять нас искать большего.

Эволюция благоволит беспокойным, неудовлетворенным, жаждущим новизны существам, которых терзают видения о чем-то большем.

Возникает искушение предположить, что наша жизнь как современных людей неестественна и мешает нам достичь того первобытного счастья, которое, по-видимому, разделяли все наши предки. У пещерных людей не было картошки фри, поэтому им не нужно было беспокоиться об ожирении или заставлять себя идти в спортзал. Они проводили свои дни, блаженно гуляя по лесу, собирая орехи и ягоды, богатые клетчаткой. У них не было денег, работы, брака, религии или наркотиков, поэтому не было неравенства, насилия, ревности, иерархии или зависимости. Только когда мы променяли этот рай охотников-собирателей на искушения сельского хозяйства и цивилизации, наша жизнь стала настолько диссонировать с нашими биологическими потребностями.

Конечно, это видение беззаботного прошлого на самом деле не соответствует действительности. Мы мало что знаем о психологии наших предков-охотников, но в одном мы можем быть уверены: они были такими же ворчливыми и беспокойными, как и мы. Наше разочарование жизнью — не новость. На самом деле, оно заложено в самой конструкции — конструкции, которая уходит гораздо глубже, чем цивилизация, глубже, чем человеческий вид.

Именно эта конструкция держит нас в постоянном раздражении, дразня и подталкивая нас, словно голос из древнего животного прошлого, который шепчет нам на ухо: в жизни есть нечто большее, чем то, что у тебя есть.

Мы не должны чувствовать удовлетворение от того, что у нас есть. Мы должны искать большего.

Чтобы понять почему, нам нужно взглянуть на то, как две части нашего мозга — кора головного мозга и система вознаграждения, включая дофамин — направляют нас в разные стороны.

Мозг без дофамина

Кора головного мозга — это универсальная машина понимания нашего мозга. Она строит для нас модель реальности, а затем пытается привести её в соответствие с внешним миром — или наоборот, привести внешний мир в соответствие с моделью. Ей нужен не точный анализ, а максимальное соответствие реальности ожиданиям любыми необходимыми средствами.

Существует очевидная проблема с этой движущей силой к максимальному соответствию, которую иногда называют «проблемой темной комнаты». Если всё, чего хочет кора, — это внутренняя согласованность, можно подумать, что самый простой способ достичь этого — найти темный угол в темной комнате: отключить все сенсорные сигналы, и тогда ничего не нужно будет объяснять или изменять.

Очевидно, что механизм не полон: должно быть что-то, что выталкивает кору из темной комнаты отсутствия опыта в мир новизны, сюрпризов, целей и достижений. И действительно, существует другой модуль мозга, чья суть заключается в том, чтобы организовать именно такой толчок. Это система вознаграждения, и дофамин — главный инструмент, который она использует для управления нашими решениями и мотивацией, инструмент одновременно удивительно умный и пугающе дьявольский. Дофамин — это то, что заставляет нас двигаться вперед.

Чтобы понять, что это значит, полезно посмотреть, что происходит, когда у вас нет дофамина. Загадочная болезнь под названием летаргический энцефалит, которая охватила мир с 1915 по 1926 год, представляет собой ужасающий пример. Скорее всего, это было осложнение обычной инфекции горла, которое у небольшой части пациентов заставляло их собственную иммунную систему атаковать мозг, вводя их в состояние летаргии или оцепенения — не совсем комы, а скорее состояния бодрствования без реакции.

Некоторые пациенты иногда произносили слово или два; некоторые ловили мяч, если его бросали в них; они жевали пищу, если ее клали им в рот, — но никогда не тянулись к еде самостоятельно. Сегодня мы понимаем, что это состояние специфически поражало область мозга, называемую черной субстанцией — одно из немногих мест в мозге, где вырабатывается дофамин.

Одной из пациенток была молодая, богатая светская львица из Нью-Йорка, позже известная под псевдонимом Роуз Р., которая в 1926 году легла спать и увидела кошмар о том, что она заперта в неприступном замке. Кошмар продолжался без перерыва 43 года.

Оливер Сакс, тогда молодой невролог из Нью-Йорка, был назначен ответственным за около 80 пациентов с летаргическим энцефалитом, включая Роуз Р., в больнице Маунт-Кармел в Бронксе в 1969 году. Он заметил, что некоторые из их симптомов напоминали крайнюю версию другой болезни, Паркинсона, и решил попробовать лечить их препаратом под названием L-ДОФА, многообещающим новым средством. Через несколько дней после начала лечения пациенты, включая Роуз Р., проснулись, встали на ноги и начали ходить, завязывая разговоры с ошеломленным персоналом больницы.

Удаление дофамина из мозга не просто парализует его. Вместо этого оно помещает его в темную комнату — состояние бездействия и отсутствия опыта.

К шоку Сакса, пробуждение было недолгим. У Роуз оно длилось около месяца. Некоторые пациенты продержались дольше, но в конечном итоге их состояние неизбежно ухудшалось. Только в 1979 году, еще через 10 лет, Роуз подавилась кусочком еды, и ее кошмар закончился.

L-ДОФА, препарат, который Сакс использовал, чтобы временно вернуть Роуз Р. к жизни, является предшественником дофамина. И хотя Сакс в то время не понимал механизма, более поздние исследования летаргического энцефалита помогают нам сделать вывод о том, что, вероятно, происходило с Роуз Р. Хотя большая часть ее черной субстанции, области мозга, вырабатывающей дофамин, была мертва, несколько нейронов все же выжили. Эти оставшиеся нейроны смогли преобразовать L-ДОФА в настоящий дофамин, и мозг Роуз, лишенный его десятилетиями и сверхчувствительный к его малейшему притоку, ответил драматическим всплеском активности — мимолетным пробуждением. Но затем мозг перекалибровался, и этот маленький приток дофамина оказался недостаточным для нормальной жизни.

По сути, летаргический энцефалит показывает, что происходит, когда в мозге заканчивается дофамин: он останавливается. Удаление дофамина из мозга не просто парализует его. Вместо этого оно помещает его в темную комнату — состояние бездействия и отсутствия опыта, в котором он не чувствует себя обязанным делать вообще что-либо. Всё, что мы делаем помимо базовых рефлексов, например, пережевывание пищи, когда она попадает нам в рот, мотивируется дофамином. Мы все оказались бы в темной комнате, если бы не постоянные вливания этого химического вещества в наш мозг. Вместо этого мы не можем дождаться, чтобы провести каждый момент бодрствования нашей жизни в постоянном действии. Все это из-за дофамина.

Значит, это вина дофамина в том, что мы каждый день боремся с самими собой и всегда хотим делать неправильные вещи? Если он существует, чтобы мотивировать нас, почему он так плохо справляется со своей работой?

Чтобы ответить на это, нам нужно посмотреть, что именно на самом деле делает дофамин.

Не «гормон удовольствия»

Самый простой способ понять дофамин — считать его «гормоном удовольствия». Это объяснение полезно для первого знакомства, но оно неверно.

Проблема в том, что дофамин на самом деле не вызывает удовольствия. Если у вас есть друг, который принимает Аддералл (препарат, используемый для лечения СДВГ, который действует путем вытеснения доступного дофамина из дофамин-продуцирующих нейронов), он может сказать вам, что таблетки делают его более сосредоточенным, более продуктивным и вводят его «в поток», но они не вызывают эйфории. Исследования на крысах показывают то же самое: инъекция амфетамина (того же типа препарата, что и Аддералл) заставляет их усерднее работать ради вознаграждения, но не увеличивает их удовольствие, основываясь на выражениях морды и движениях лап, связанных с положительными и отрицательными реакциями.

Похожая, но немного более сложная точка зрения заключается в том, что дофамин — это химическое вещество «делай больше этого». Дело не в удовольствии — дело в памяти. Он помогает мозгу запомнить, какие действия привели к успеху.

Где бы ни выделялся дофамин, воспоминания сохраняются лучше, как будто дофамин говорит мозгу: «в будущем делай больше того, что ты только что сделал». Самый яркий пример этого — формирование навыков, которое происходит в области мозга, называемой базальными ганглиями. Когда кто-то учится танцевать, например, дофамин выбирает успешные танцевальные движения и сохраняет их как набор, единую комбинацию, которая может быть запущена целиком, прямо из базальных ганглиев, без необходимости для коры думать о каждом движении. Опытному танцору тогда нужно лишь инициировать эту комбинацию, подумав о контексте — определенном моменте в песне — и последовательность затем «распаковывается» сама собой, без сознательного контроля. Мы называем это «мышечной памятью» — на самом деле, это память базальных ганглиев, хранящаяся с помощью дофаминовых сигналов, которые постепенно оптимизируют успешные комбинации движений.

Логика «делай больше этого» распространяется и на другие области мозга, получающие дофамин, включая кору головного мозга. Дофамин выделяется после того, как достигнут какой-то успех; он укрепляет нейроны и связи между ними, которые привели к успеху; мы возвращаемся к этим нейронам и этим связям снова и снова.

В коре это может означать возвращение не только к нейронам, которые выполняют действие, но и к нейронам, которые думают о нем — и поэтому «делай больше этого» применимо и к мыслям, если мы находим их успешными. Если у вас возникло озарение, которое внезапно прояснило проблему, например, вы получите порцию дофамина, и нейроны, участвовавшие в этом озарении, укрепят свои связи. В следующий раз озарение придет более естественно. Если строчка в песне задевает эмоциональную струну, вы получите порцию дофамина и проснетесь на следующее утро с навязчивой мелодией в голове.

Точная связь между корой головного мозга и дофамином — один из величайших нерешенных вопросов во всей нейробиологии.

Основываясь на этом объяснении, дофамин помогает нам выбирать лучшие действия и мысли для достижения конкретных целей — делай больше этого, говорит он остальной части мозга, когда цель достигнута.

За исключением одного нюанса: успех не всегда приводит к выбросу дофамина. На самом деле, причиной выброса дофамина является не любой успех, а неожиданный успех.

Эксперименты на обезьянах и крысах показывают, что выброс дофамина наиболее тесно связан не с фактическим получением вознаграждения, а с сюрпризом: чем неожиданнее успех, тем больше дофамина. Это довольно сильно меняет логику «делай больше этого»: это подразумевает, что дофамин больше похож на химическое вещество «лучше, чем ожидалось», в то время как его истощение означает «хуже, чем ожидалось».

Это более тонкое объяснение того, что делает дофамин, чем просто «делай больше этого» или «гормон удовольствия». Но это возвращает нас к проблеме темной комнаты.

Кто решает, что ожидается и является ли то, что происходит прямо сейчас, лучше или хуже этого? Кора головного мозга. Никакая другая область мозга не обладает достаточной информацией, чтобы собрать воедино, например, что такое деньги — а деньги являются надежным источником дофамина в человеческом мозге. Поэтому именно кора должна сообщить системе вознаграждения о неожиданном успехе и в ответ получить дофамин.

Но разве единственной целью коры не было приведение реальности в соответствие с ожиданиями и удовлетворенность до тех пор, пока нет рассогласования? Что тогда мотивирует кору стимулировать себя этими дофаминовыми вливаниями? Это снова проблема темной комнаты. Как только вы отказываете дофамину в его существенной «приятности», становится неясно, почему мы, кажется, стремимся к вещам, которые его производят, или почему мы вообще к чему-то стремимся.

«Разберись с этим»

Это все еще активная область исследований, и, на мой взгляд, точная связь между корой головного мозга и дофамином — один из величайших нерешенных вопросов во всей нейробиологии.

Вот как я об этом думаю, хотя в будущем я могу оказаться неправ.

На самом деле, чего хочет кора, так это минимизировать дофамин, точно так же, как она хочет минимизировать всю свою активность. Но, по иронии судьбы, она получает дофамин всякий раз, когда идентифицирует ситуацию, которую считает неожиданно успешной — так уж все устроено!

Вместо того чтобы думать об этом дофаминовом толчке в кору как о положительном, приятном сигнале, я думаю, имеет смысл думать о нем как об императивном сигнале: разберись с этим. Для коры «разобраться» означает привести реальность и ожидания в соответствие, и вы можете сделать это, либо изменив реальность, либо изменив ожидания. Я бы предположил, что дофамин должен смещать баланс сил в сторону изменения реальности, заставляя нас действовать, а не принимать положение вещей таким, какое оно есть. Однако на момент написания этой статьи я не знаю ни одного исследования, которое окончательно доказывало бы, что он это делает.

Это также объясняет нашу захватывающую одержимость неопределенностью.

Это не уникально для людей. Исследования на эту тему проводились на голубях, но с тех пор были воспроизведены и на других животных. Вы даете этим голубям кнопку, чтобы клевать, и вознаграждение в результате. Затем вы начинаете менять количество клевков, требуемых для получения вознаграждения. Чем больше клевков требуется — скажем, 50 или 100 клевков за вознаграждение — тем более утомленными кажутся голуби после выполнения задачи и тем более неохотно они возобновляют клевание.

Но сделайте это число непредсказуемым, и голуби не остановятся. Они продолжают клевать, клевать и клевать одержимо, независимо от того, сколько раз они получают вознаграждение. Что мотивирует их, так это не само вознаграждение, а скорее закономерность, которую еще предстоит разгадать.

Становится еще лучше. Скажем, вы снова берете несколько голубей, сажаете их в клетку и устанавливаете кнопку, но на этот раз вы просто выдаете вознаграждение в случайное время, независимо от любого клевания. Вскоре несколько голубей начинают клевать кнопку. В конце концов, все они начинают это делать. Все они усердно работают, пытаясь найти закономерность там, где ее нет — и поэтому они придумывают ее, постепенно убеждаясь, что именно они вызывают вознаграждение.

Все это может звучать почти до боли знакомо. Именно поэтому азартные игры и социальные сети вызывают такое привыкание: не только денежные или социальные вознаграждения, но и их непредсказуемость. Вы никогда не знаете, какая из ваших фотографий в Instagram получит много лайков или какой из ваших TikTok-роликов станет вирусным. Казино и социальные сети усиливают эту непредсказуемость, выдавая вознаграждения в случайное время — они, безусловно, хорошо осведомлены об этих экспериментах на голубях. Представьте, как бы вы себя чувствовали, если бы все ваши «лайки» приходили вместе, раз в неделю, в назначенное время. Вы, вероятно, начали бы бояться этого дня — это вряд ли ощущалось бы лучше, чем ожидалось, и по большей части хуже, чем ожидалось.

Если смотреть на это таким образом, становится ясно, почему мы кажемся такими не в ладах со своими мотивами, что бы мы ни делали. Дофамин не делит мир на «хорошее» и «плохое». Это было бы просто: делай «хорошие» вещи, избегай «плохих» вещей и всегда оставайся мотивированным. Вместо этого дофамин отмечает неожиданный успех — что бы мы ни решили под этим понимать — и говорит нам: «разберись с этим, чтобы у тебя всегда был этот успех и ты больше не удивлялся ему».

Это может звучать удручающе. Если это то, что дофамин действительно говорит нашему мозгу, то что бы мы ни делали, в долгосрочной перспективе мы всегда будем заканчивать скукой и неудовлетворенностью, и в этом-то и смысл. Но есть лучший способ взглянуть на это. Страх скуки, призрак неудовлетворенности — это то, что заставляет нас делать новые вещи. А новые вещи — это способ найти неожиданные сюрпризы — те редкие, непредсказуемые крупицы радости, которые делают нашу жизнь стоящей того, чтобы жить.

Это также блестящая система, если говорить о ее эволюционной ценности. Представьте себе двух животных, одно из которых полностью довольно тем, что у него есть, а другое легко скучает и постоянно ищет большего. Какое животное с большей вероятностью выживет в долгосрочной перспективе? Дофамин — это ставка на неизбежные будущие изменения. Эволюция благоволит беспокойным, неудовлетворенным, жаждущим новизны существам, которых терзают видения о чем-то большем, потому что это не дает им осесть на месте и, в конечном счете, обеспечивает их больший успех.

Что касается душевного спокойствия — ну, без него можно прожить.

* Эта статья основана на отрывке из книги Николая Кукушкина «One Hand Clapping», впервые опубликованной на английском языке в октябре 2025 года.

For such an iconic emblem, Nirvana’s drugged-out smiley face logo curiously doesn’t appear anywhere on their records or single covers.

It’s a face for merchandise. Some official, many bootleg, but the black tee and yellow grinning mug with deathly cross-eyes and a little tongue ever-so-slightly loose out of the left-hand side, and if you’re lucky, sporting the “Flower sniffin’, Kitty Pettin’, Baby Kissin’, Corporate rock whores” caption on the back, seemed to explode in earnest after frontman Kurt Cobain’s death in 1994. Before long, the ubiquitous tee was uniforme de rigueur for every early 2000s metal/goth/grunger along with their wallet chains and Limp Bizkit hoodie.

Just how popular the emblem’s become may have left Cobain cold. Across Nirvana’s album and EP covers, the art direction always pursued a certain artistic edge and refined intellect. There’s Nevermind’s swimming baby, poignantly added with a fishooked dollar bill at Cobain’s creative behest, or the stirring anatomical angel exploring motherhood and birth that graces In Utero. An artist himself, it’s Cobain’s collage work that adorns 1992’s Incesticide compilation, and In Utero’s foetus back cover spread across the Nirvana frontman’s own living room.

Even the band font, used as early as 1989’s Bleach debut, displays the smart Onyx typeface at odds with his punk peers for its elegant character.

But somewhere along the line, the band must have given at least a cursory thumbs-up. The fact is, the famous Nirvana smiley first appeared on a 1991 poster for a pre-release party at Seattle’s Re-Bar, organised by DGC Records, 11 days before Nevermind‘s official drop. At this point, Nirvana were still just one of many bands of the city’s alternative underground, having only just released ‘Smells Like Teen Spirit’ the previous day after a week or so of radio promo, and not quite aware of the Billboard conquering monster the album’s lead single would grow to.

So, for a minor industry event for an album no one’s expecting to prove so phenomenal, the little smiley flyer was a pretty inconsequential piece of promo, likely met with diffidence rather than the considered artistic direction of future record sleeves. A little of Harvey Ball’s smiley from 20 years previously, perhaps a jokey pastiche of the acid-house movement’s beaming grin, whatever’s behind the face, authorship has been disputed ever since. Geffen Records’ then arts honcho Robert Fisher claims to have doodled the Nirvana smiley, while others maintain it was drawn by Cobain’s hand.

So, what was the smiley face?

With no verified artist to name, the exact gambit point of the Nirvana smiley remains a mystery.

There are theories. Some point out the emblem’s mashed bliss as illustrating the band name’s ode to Dharmic release, or, just as likely, merely a fun image of a fan monged on drugs. Elsewhere, rumours persist that Cobain was inspired by the marketing for Seattle’s The Lusty Lady strip club, where badges and shirts plastered with a very similar smiley with swirling whirls for eyes were popular among the local music underground.

More poignantly, but perhaps plucked from the romanticised mythos that surrounds the late Nirvana frontman, legend has it that Cobain spotted such a drawing at the Young Street Bridge he allegedly slept under in nearby Aberdeen, the locale that inspired Nevermind’s haunting ‘Something in the Way’ coda. We’ll never know, but it’s likely the little smiley innocuously slapped on that quiet-before-the-storm party promo in 1991 will tower as tall as Motörhead’s Snaggletooth or Misfits’ Crimson Ghost across the rock landscape for many years to come yet.

В 2026 году посетителей Смитсоновского института ждет много интересного. 1 июля Национальный музей авиации и космонавтики завершит многолетнюю реконструкцию открытием оставшихся галерей, в сентябре Национальный музей афроамериканской истории и культуры отметит свое 10-летие грандиозной вечеринкой, а в октябре вновь откроется обновленный Сад скульптур музея Хиршхорна.

В этом году Америка отмечает свое 250-летие, и смитсоновские музеи присоединяются к празднованию полувекового юбилея серией выставок, торжеств и открытий. Историческая карусель на Национальной аллее должна открыться для публики как раз к празднованию Дня независимости в Вашингтоне, а Смитсоновский замок прервет свою первую за более чем 50 лет масштабную реконструкцию, чтобы открыться для посетителей с выходных Дня поминовения до Дня труда. Помимо туристического центра, кафе и сувенирного магазина, в замке пройдет специальная выставка «Американские стремления» (American Aspirations), на которой будут представлены артефакты, отражающие путь Америки, включая сборник гимнов аболиционистки Гарриет Табмен. Еще одна выставка, «В погоне за жизнью, свободой и счастьем» (In Pursuit of Life, Liberty & Happiness), откроется 14 мая в Национальном музее американской истории. На ней будет представлено 250 экспонатов, исследующих идеалы Декларации независимости, такие как письменный стол, за которым Томас Джефферсон писал этот документ, и старейший из сохранившихся американских боевых кораблей. В этом году также расширится ежегодный Смитсоновский фестиваль народной жизни. Под названием «От народа: Смитсоновский фестиваль фестивалей» (Of the People: The Smithsonian Festival of Festivals) он объединит около 40 фестивалей со всех Соединенных Штатов и трех территорий, отражая истории и традиции каждого сообщества.

По всему миру запланировано открытие множества новых музеев, посвященных самым разным темам — от культуры коренных народов Австралии до истории хип-хопа. Ожидается, что первых посетителей примет первый в мире музей цифрового искусства на основе ИИ — Dataland в Лос-Анджелесе, а также музей Гуггенхайма в Абу-Даби (ОАЭ), огромное хранилище современного искусства. Открытие Музея Шекспира в Лондоне было отложено на неопределенный срок, хотя есть надежда, что это все же произойдет в текущем году.

Независимо от того, хотите ли вы примерить на себя роль исследователя National Geographic или вблизи полюбоваться картиной Пикассо в переоборудованном гараже в стиле ар-деко, эти 10 музеев откроют новые способы познания и понимания окружающего нас мира.

Музей нарративного искусства Лукаса; Лос-Анджелес

Музей нарративного искусства Лукаса, создание которого заняло почти десять лет, наконец откроется в лос-анджелесском парке Экспозиция 22 сентября. Это детище американского режиссера Джорджа Лукаса и бизнесвумен Меллоди Хобсон прославляет универсальный язык визуального сторителлинга и его способность объединять людей. На территории кампуса площадью 11 акров расположится пятиэтажное здание площадью 300 000 квадратных футов с 35 галереями и постоянной коллекцией из более чем 40 000 работ, охватывающих все формы нарративного искусства: фрески, скульптуру, фотографию, плакаты, иллюстрации, анимационные кадры и даже слайды для «волшебного фонаря». Наряду с работами любимых иллюстраторов, таких как Норман Роквелл и Беатрис Поттер, оригинальными комиксами Чарльза Шульца и Джека Кирби, а также культовыми произведениями Фриды Кало и фотографа Доротеи Ланж, музей представит кинематографические артефакты, включая световые мечи и оригинальные костюмы из вселенной «Звездных войн» Лукаса. В музее также будут работать два театра, ресторан и розничный магазин.

Музей исследований National Geographic; Вашингтон, округ Колумбия

С 1888 года Национальное географическое общество освещает чудеса нашего мира с помощью путешествий, науки, образования и сторителлинга. Этим летом новый Музей исследований National Geographic поможет воплотить эти чудеса в жизнь, используя передовые технологии, визуальные путешествия и интерактивный опыт. Расположенное в штаб-квартире Общества в Вашингтоне, экологически чистое пространство площадью более 100 000 квадратных футов будет включать «прогулочный аттракцион в темноте», который перенесет посетителей в отдаленные полевые экспедиции, и интерактивную цифровую инсталляцию обложек журнала National Geographic, начиная с первого выпуска 1888 года. Посетители смогут смотреть фильмы и истории об исследованиях в иммерсивном театре на 400 мест и насладиться ночным внутренним двором, воссоздающим шесть глобальных экосистем с помощью скульптур животных в натуральную величину, тактильных принтов и звуковых ландшафтов. Гости входят в музей через 11-футовую желтую рамку, имитирующую культовую обложку журнала.

Первая выставка музея, «Photo Ark: Животные Земли», использует масштабные проекции, интерактивные элементы и изображения из проекта Photo Ark, созданного и возглавляемого исследователем National Geographic Джоэлом Сарторе, чтобы вдохновить людей на защиту исчезающих видов.

Музей цифрового искусства UBS; Гамбург, Германия

Музей цифрового искусства UBS, открытие которого запланировано на весну, станет крупнейшим в Европе учреждением, посвященным цифровому и иммерсивному искусству. Посетителей ждет полностью интегрированный художественный опыт на выставочной площади около 70 000 квадратных футов с 39-футовыми потолками и постоянной мультисенсорной работой международного коллектива цифровых художников teamLab, которая занимает весь музей. Выставка «teamLab Borderless» состоит из масштабных проекций, интерактивных сред и постоянно меняющихся нарративов, которые стирают фиксированные границы и перемещаются по комнатам, реагируя на движение, прикосновения и физическое присутствие каждого человека. Музей расположен в гамбургском районе Хафен-Сити, известном своей экспериментальной архитектурой.

Лондонский музей; Лондон

Бывший Лондонский музей закрылся в декабре 2022 года, чтобы переродиться в новый Лондонский музей. Благодаря удобному доступу к общественному транспорту и значительно увеличенной площади (290 000 квадратных футов против прежних 183 000), эта новая версия музея откроется в конце 2026 года в районе бывшего рынка Смитфилд. Лондонский музей стремится рассказать историю лондонцев — таких как Уиннифред Герберт, работавшая поваром во время Второй мировой войны, и модельер Мэри Куант — за 450 000 лет. Это будет одна из крупнейших коллекций городской истории в мире. В ней хранится более шести миллионов объектов, документирующих историю города, включая римские мозаики, средневековые доспехи, викторианские изделия из железа и работу уличного художника Бэнкси «Пираньи» — раскрашенный ящик, появившийся на улице Лондона в 2024 году. Уникальной особенностью нового пространства станет линия поезда, позволяющая пассажирам заглянуть внутрь галерей во время движения.

MoN Takanawa: Музей нарративов; Токио

Токийский музей MoN Takanawa: Музей нарративов сочетает традиционную японскую культуру с передовыми технологиями. Когда он откроется в марте, этот многоуровневый экспериментальный музей объединит традиционные искусства (такие как кабуки) и кухню с мангой, музыкой и наукой, соединяя прошлое с будущим. Новые темы будут представляться дважды в год, начиная с инаугурационной выставки «Жизнь как культура», которая исследует, как повседневные действия, такие как работа, еда и отдых, создают и поддерживают цивилизацию.

Мечта доктора Джейн: Центр надежды Гудолл; Аруша, Танзания

Джейн Гудолл скончалась в октябре 2025 года, но мечты выдающегося английского приматолога и экологического активиста продолжают жить в Танзании. Гудолл посвятила свою жизнь связи с миром природы, и «Мечта доктора Джейн: Центр надежды Гудолл» вдохновляет посетителей делать то же самое. Пространство откроется в конце октября рядом с Культурным центром Аруши, примерно в 50 милях от города Моши, ворот к горе Килиманджаро. Созданный командой выпускников Disney и африканскими художниками, центр воплощает послание ученого об активной надежде через интерактивные выставки, общественные инициативы по сохранению природы и показы в собственном театре.

Культурный центр Ларракия; Северная территория, Австралия

Австралийские аборигены обладают одной из старейших непрерывных живых культур на планете. Культурный центр Ларракия отдает дань уважения народу ларракия — традиционным владельцам земли и моря, составляющих сегодня регион Большого Дарвина, чья история и предания насчитывают десятки тысяч лет. В этом многоуровневом пространстве с видом на гавань Дарвина посетители смогут принять участие в практических семинарах по живописи и плетению, понаблюдать за выступлениями аборигенов и изучить язык ларракия. Музей выставит множество сокровищ ларракия в своем обширном выставочном пространстве, включая священные артефакты, такие как стеклянные наконечники копий и личные украшения, которые были репатриированы из международных и австралийских учреждений.

Музей хип-хопа; Бронкс, Нью-Йорк

Музыкальный жанр, известный как хип-хоп, появился в 1970-х годах. Став культурным движением, хип-хоп повлиял на все — от моды до технологий. Нью-Йоркский музей хип-хопа, открывающийся этой осенью на набережной реки Гарлем, прославляет это наследие. Расположенный всего в паре миль к югу от «места рождения хип-хопа» (Седжвик-авеню, 1520, Бронкс), музей площадью 55 000 квадратных футов станет домом для 30 000 объектов, подчеркивающих влияние хип-хопа на мир.

Центр исламской цивилизации; Ташкент, Узбекистан

Открывающийся в марте Центр исламской цивилизации в Ташкенте подчеркнет вклад страны в ислам и послужит глобальным центром изучения и продвижения истории, науки и духовного наследия религии. Трехэтажное здание будет включать более 150 000 квадратных футов выставочного пространства и восемь галерей, демонстрирующих исламское наследие Узбекистана. Среди них — коллекция из 114 рукописей Корана, созданных известными правителями и каллиграфами на протяжении веков, и Коран Османа VII века (один из старейших в мире). В центре также будут интерактивные образовательные зоны, использующие современные технологии; например, серия «живых портретов» исторических мыслителей и ученых будет отвечать на вопросы посетителей с помощью искусственного интеллекта.

Kanal-Centre Pompidou; Брюссель, Бельгия

Первый музей Брюсселя, посвященный современному искусству, должен открыться 28 ноября. Kanal-Centre Pompidou станет одним из крупнейших музеев Европы с площадью 430 000 квадратных футов. Этот культурный центр является частью знаменитого Центра Помпиду в Париже и делает акцент на бельгийском искусстве XXI века наряду с работами из обширной коллекции главного музея. Посетители смогут изучить произведения пионера абстрактного искусства Василия Кандинского и кубиста Пабло Пикассо, полюбоваться видеоинсталляциями и исследовать принты поп-арт художника Роя Лихтенштейна. Музей разместится в бывшем гараже Citroën — промышленном пространстве в стиле ар-деко, которое было преобразовано и перепрофилировано.

Представьте двух людей, сидящих на одном диване одинаковое количество времени. Один читает книгу, переворачивает страницы, увлечен сюжетом и удерживает в голове развитие событий. Другой смотрит телевизор, уставившись в экран, а его мозг практически бездействует. Со стороны эти моменты выглядят идентично. Однако, согласно новому обзору когнитивных исследований, мозг воспринимает их совершенно по-разному.

Масштабный систематический обзор, проведенный исследователями из Квинслендского университета, охватил 85 исследований сидячего образа жизни и здоровья мозга. Работа, опубликованная в журнале Journal of Alzheimer’s Disease, рассматривала, как распространенные виды сидячей деятельности связаны с когнитивными способностями во взрослом возрасте. Исследователи разделили сидение на две широкие категории: деятельность, которая активно задействует мозг, и деятельность, требующая минимального умственного участия.

Это различие является самым важным фактором.

Сидение в такой позе может быть полезно для вашего мозга

Во всех проанализированных исследованиях умственно активные виды сидячей деятельности, такие как чтение, карточные игры, работа за компьютером или решение головоломок, неизменно ассоциировались с более высокими когнитивными показателями. Исполнительные функции работали на высоком уровне. Рабочая память функционировала в полную силу, а ситуативная память также получала пользу. Эффект был небольшим, но он проявлялся неоднократно в разных группах населения и при различных дизайнах исследований.

Просмотр телевизора показал наиболее четкую связь с когнитивным снижением. Исследование за исследованием связывали его с ухудшением работы мозга и повышенным риском развития деменции. В обоих случаях вы сидите, но одна деятельность заставляет мозг работать, а другая почти ничего от него не требует.

«Общее время сидения связано со здоровьем мозга, однако сидение часто рассматривается как единое целое, без учета конкретного вида деятельности», — сказал исследователь общественного здравоохранения Пол Гардинер в заявлении, опубликованном университетом. «Большинство людей проводят много часов в сидячем положении каждый день, поэтому тип деятельности во время сидения действительно имеет значение».

Обзор был сосредоточен на повседневных привычках, а не на структурированных программах тренировки мозга. Этот выбор делает выводы близкими к нашей реальной жизни. Исследователей не интересовали программы для тренировки мозга или радикальное изменение привычек. Они изучали обычное времяпрепровождение в сидячем положении и то, как различные виды деятельности влияют на когнитивное здоровье.

Авторы осторожны и не преувеличивают результаты. Физическая активность остается лучшим способом заботы о здоровье мозга, кровообращении и долгосрочных когнитивных результатах. Чтение книги сидя не заменяет движение. Полученные данные подтверждают необходимость более тонкого подхода к сидячему образу жизни — такого, который учитывает, что мозг реагирует по-разному в зависимости от того, активно ли он обрабатывает информацию или пассивно ее потребляет.

Гардинер утверждает, что рекомендации в области общественного здравоохранения могут (и должны) развиваться соответствующим образом. Вместо общих предупреждений о необходимости сократить время сидения, рекомендации могли бы поощрять умственно активные занятия во время отдыха и рекомендовать регулярные перерывы, чтобы размяться и дать мозгу другую задачу для фокусировки.

Большинство людей будут сидеть завтра и послезавтра. Но попробуйте заменить время «отключения» чем-то другим. Почитайте книгу, возьмите карандаши и фломастеры, решите чертово судоку. Если вы позволяете своему телу отдохнуть, убедитесь, что ваш мозг не делает того же самого.

Все больше мужчин чувствуют себя одинокими — вот что они могут сделать, чтобы наладить связи

Заводить друзей во взрослом возрасте может быть неожиданно сложно. Графики перегружены, распорядок дня фиксирован, а та непринужденная близость, которая когда-то делала общение легким — например, в учебных аудиториях или на подработках — по большей части исчезла. Несмотря на то, что мы связаны цифровыми технологиями больше, чем когда-либо, многие взрослые сообщают, что чувствуют себя более одинокими, потому что не знают, как выстраивать отношения на этом этапе жизни.

«Среди успешных мужчин наблюдается кризис дружбы. Удаленная работа, переезды и постоянные семейные обязательства оставляют мужчин в окружении людей, но редко дают возможность по-настоящему сблизиться», — говорит Антонио Невес, мужской коуч, международный спикер и автор книги Stop Living on Autopilot. «Исторически сложилось так, что мужчины не выживали без других мужчин. Мы охотились, сражались, путешествовали и строили племена. Современная жизнь убрала племя, но сохранила биологию».

Этот разрыв — не просто эмоциональный. Современная взрослая жизнь отдает приоритет продуктивности, независимости и самодостаточности, что часто оставляет мало места для эмоциональной открытости. В результате дружба, которая раньше формировалась естественно, теперь требует намерения и готовности к небольшому дискомфорту.

Если вы находитесь на том этапе жизни, когда вам не помешало бы больше общения, вот как начать и действительно завести друзей во взрослом возрасте:

Не стесняйтесь делать первый шаг

«Я понял, что взрослая дружба терпит неудачу не потому, что мужчины не хотят общения, а потому, что они не знают, как о нем попросить», — говорит Абдалла Булад, основатель и генеральный директор THE BALANCE RehabClinic. «Я видел, как одиночество прячется за расписанием, ответственностью и убеждением, что нуждаться в людях — это слабость. Настоящая дружба растет, когда мужчины честны друг с другом, в том числе когда признаются, что чувствовали отстраненность, и предлагают просто встретиться за чашкой кофе».

Относитесь к общению как к инвестиции

«Мужчинам нужно переосмыслить приобретение друзей: перейти от модели нетворкинга к модели инвестирования», — предлагает Коэн Герон, основатель Hovalo. «Мои клиенты постоянно пытаются строить дружбу вокруг совместных занятий, что дает низкую отдачу, потому что позволяет избежать уязвимости».

Вместо этого Герон предлагает стратегию: найти двух мужчин, которых вы уважаете, и назначить 45-минутный звонок или встречу за кофе без какой-либо цели, кроме как узнать друг друга получше. «Мы обнаружили, что такой структурированный, намеренный подход, похожий на первое свидание, превращает знакомых в друзей на 50 процентов быстрее, чем полагаться на случайные взаимодействия, основанные на хобби».

…или платонические свидания

«Ключ в том, чтобы относиться к продолжению общения с той же преднамеренностью, что и к многообещающему романтическому знакомству», — говорит Герон. «Не ждите следующего группового мероприятия, чтобы возобновить контакт, а назначьте следующую беседу один на один в течение 14 дней, чтобы сохранить динамику».

По словам Герона, этот процесс отсеивает тех, кто не готов вкладываться в построение подлинной связи за пределами поверхностного уровня. «Настоящая дружба для занятых профессионалов требует такой же дисциплины и структуры, как построение успешной компании или прочных романтических отношений», — добавляет он.

Примите тот факт, что дружба не дается без усилий

«Многие мальчики растут с представлением, что дружба должна быть легкой или касаться только того, что они делают вместе, но зрелая дружба требует работы и строится через открытое общение и доверие», — говорит Кейтлин Мур, эксперт по психическому здоровью и руководитель отдела поведенческого здоровья в Stone River Behavioral Health & Wellness. «Самое начало этого процесса может быть простым: поделиться своими чувствами, спросить кого-то, как он на самом деле поживает, или предложить спокойное занятие; хотя поначалу это может быть немного неловко, это совершенно нормально».

По словам Мур, мальчиков часто учат выбирать независимость и опору на себя, а не делиться чувствами, из-за чего признание в одиночестве или просьба о помощи воспринимаются как нечто рискованное или даже постыдное.

С другой стороны, у женщин обычно больше социальных ситуаций, которые побуждают их выражать свои чувства и поддерживать отношения, поэтому им может быть легче сохранять дружбу. «Тем не менее, положительная сторона ситуации в том, что мужчины могут постепенно избавиться от некоторых из этих ограничивающих привычек», — говорит Мур.

Будьте готовы к неудобствам

Невес также отметил, что дружба требует не только усилий, но и готовности к неудобствам, чтобы быть хорошим другом и иметь хорошие отношения. «Если вы не готовы встретиться лично, сесть в машину или выделить время еженедельно, отношения никогда не выйдут за рамки поверхностных», — объясняет он.

Пробуйте разные встречи и группы

Теперь, когда вы настроились на расширение круга общения, все, что вам нужно — это подходящее место для поиска единомышленников. «Самый быстрый способ для мужчин завести настоящих друзей во взрослом возрасте — это регулярная групповая деятельность», — говорит Невес. «Еженедельные тренировки, встречи за кофе, религиозные группы, мужские сообщества... В моей еженедельной мужской группе мы встречаемся на час и задаем два простых вопроса: "Что вы празднуете?" и "Что вы сейчас преодолеваете?"» Взято отсюда

I’ve always noticed words and mannerisms that struck me as distinctly Canadian, which other people might overlook: duotangs instead of folders, runners instead of sneakers, saying sorry when someone bumps into you. I’ve been collecting these observations in my head since I was a kid in the ’70s.

This came in handy just over a year ago, while I was studying for my master’s in branding at the School of Visual Arts in New York City. My cohort and I were given an assignment called the 100 Days Project: we had to commit to one creative act every day for 100 days, connect something personal to the broader culture and build a story that encouraged others to participate.

I pitched a study of Canadian identity through drawings and short essays and named it “Drawn to Canada.” At the time, I wasn’t really thinking in patriotic terms. I was the only Canadian in class, and being a cultural outsider made me keenly aware of my national identity. I suddenly had to explain what Caesar cocktails and double-doubles were to my classmates. To tackle the project, I built a spreadsheet and filled it with ideas, starting with the most obvious: Terry Fox, beavers, maple syrup, the loonie, hockey. I decided everything would be in black, white and red (FIP red, the official colour of the government of Canada). The goal was to build a daily creative habit.

I finished my first drawing on April 2, which happened to be the same day President Trump announced his Liberation Day tariffs. It felt like a betrayal. What began as a design exercise suddenly felt like my small act of patriotism. Each day, I chose a subject from my evolving list and, in no more than 90 minutes, researched it, wrote a short essay, made a drawing and posted it all to Instagram before the midnight deadline. Sometimes, I was proud of the work. Other times, I just had to move on to the next one. By Day 8, when I posted about our catchphrase, “Sorry,” the entire country was elbows up against becoming the 51st state. By Day 91, Canada Day, when I drew the Maple Leaf flag, I understood that the objects, inventions and people I’d been documenting are what make this country worth defending.

I never expected my drawings to take on a life beyond the classroom, but people started sending me emails and Instagram messages, suggesting objects tied to specific regions or sharing personal memories. One man wrote about his late wife’s pre-hiking ritual of organizing Smarties by colour. Another person described their childhood terror of the House Hippo. Someone else recalled weekend crokinole tournaments with great-aunts and cousins. Through these messages, I realized that our shared sense of Canada lives in the small details of habits and familiar things.

Certain Canadian themes surfaced again and again. A dry, self-aware sense of humour. Kindness and humility, sometimes to a fault. A collaborative instinct and a habit of helping without making a fuss. Tolerance. Diversity. A strong record of innovation, particularly in technology. Canadians share a kind of toughness shaped by the northern climate and vast landscapes—a self-deprecating underdog mentality and a steady determination to adapt and keep going no matter what.

Now I’m back home in Calgary, where I teach at the Alberta University of the Arts and work as a designer. The 100 days officially ended in July of 2025, but I’m still adding new entries to “Drawn to Canada” several times a month, simply because I still have things to draw and stories to tell. The more I observe, document and celebrate what makes us Canadian, the more connected I feel to the people and places around me.

I love my country. I love the details we share. I love brand Canada. (Sorry, not sorry.) Below, I share stories behind some of the most iconic Canadian objects from my project.

“Growing up in Kamloops, B.C., I learned the hard way that bagged milk had to be in the pitcher before you cut the corner. I once had to wipe up a litre of milk from the floor before my mom came home from work.”

“I never had a BlackBerry but my older brother and niece did. It was hard for them to put it down. In fact, BlackBerry users checked their phones so often that people called it the CrackBerry. It was a brilliant Canadian invention that changed everything, until the iPhone changed it all again.”

“Roots first entered my consciousness when they made red newsboy caps for the 1998 Winter Olympics. Everyone wanted one; I scoured the Hudson’s Bay in Kamloops for mine. The company found success using themes of Canadian wilderness and identity, but it’s now majority-owned by an international private equity firm. In Canada, we seem to have a bad habit of letting key brands and inventions go.”

“Just off the highway in Vulcan, Alberta, stands a replica of the Starship Enterprise. The small town happens to share its name with Spock’s home planet in Star Trek. Rather than downplay the coincidence, Vulcan has embraced it completely with themed signs, murals, a Spock postmark and even an annual fan convention for Trekkers like me.”

“Every December, children can mail letters to Santa at the postal code H0H 0H0, and Canada Post makes sure they receive a reply from the North Pole. When my kids were little, we mailed their letters every year—don’t tell them, but I kept the originals and just sent the photocopies. Santa wrote back all the same.”

“Hawkins Cheezies—my family’s favourite snack—have been made in Ontario with the same recipe and machine since the ’50s. The company is family-run, sells only in Canada and, with the Trump bump nudging Canadians toward homegrown products, says demand for its crunchy, cheddary pieces has shot up.”

“Ogopogo is Canada’s own Loch Ness monster: a serpent-like creature said to live in the deep waters of Lake Okanagan. I spent childhood summers on that lake, with my eyes wide open for a glimpse of it.”

“In 1921, Frederick Banting and Charles Best discovered insulin and, two years later, sold the patent to the University of Toronto for one dollar, believing life-saving medicine should never be exploited for profit. Today, big pharma sells insulin analogues as new products at prices that would have horrified them.”

“Nanaimo bars are my favourite dessert. In my house, every square is rationed carefully so everyone gets their share, though someone always cheats. (Don’t look at me.) My family and I have been on the Nanaimo Trail in and around Nanaimo, B.C., where restaurants serve their own versions in bar, cookie and even drink form.”

“Bonhomme Carnaval has been the jolly snowman mascot and life of the party at Quebec City’s Winter Carnival for more than 70 years. His red toque and ceinture fléchée sash connect him to French-Canadian working-class traditions and show that in Quebec, as in the rest of Canada, winter is a season to be celebrated.”

“Growing up in Western Canada, I loved chips and gravy, especially the ones at Woolco and Zellers. Poutine just made a good thing better by adding cheese curds. I had my first taste from a food truck in Ottawa, where my boyfriend at the time—now my husband—was clerking at the Supreme Court. It’s still the best poutine I’ve ever had.”

“Crokinole dates back to 1876. Players win by flicking small wooden discs across a circular board, trying to land them in the centre hole or high-scoring rings while knocking their opponent’s pieces out of play. My family has played it for three generations. I can still feel the sting of sore fingernails from flicking the pieces too hard.”

“First introduced in Quebec in the 1890s, the syrupy Cherry Blossom candy was discontinued last year, but its oddball cult status lives on. I loved its yellow box and trippy animated commercial—I can still sing the jingle word for word. It was my first lesson in the power of great packaging and advertising.”

“The Vegreville egg, just east of Edmonton, is a giant sculpture of a pysanka, a Ukrainian-style Easter egg. It’s a serious engineering feat made from thousands of aluminum pieces. It also celebrates something bigger: that Canada is a mosaic of cultures, with the largest Ukrainian population outside Ukraine itself.”

“The real icon of Crown Royal Canadian whisky is the packaging. The purple felted bag with a gold drawstring is a beloved folk object; generations of Canadians used them to hold Scrabble tiles and sewing supplies. Some people even made quilts out of them. Mine held my precious marble collection.”

“I love how the Order of Canada recognizes the contributions of both public figures and everyday people we’ve never heard of. I always look for the tiny white and red snowflake pin on the lapels of my favourite Canadians—people like Martin Short, Chris Hadfield and k.d. lang.”

“I’ve seen Cirque du Soleil shows in Calgary, Montreal and Las Vegas. They changed my idea of what a circus could be, that we don’t need animals in the ring to create thrilling spectacles.”

“First Nations peoples have played lacrosse, one of Canada’s official sports, for hundreds of years. It demands ambidexterity, lightning reflexes and total awareness. It’s also super fun to watch—my local team is the Calgary Roughnecks of the National Lacrosse League.”

“Invented by Canadian Peter Robertson, the Robertson screw is a triumph of functional design. Its square socket grips the driver perfectly: no slipping, stripping or wasted force. Robertson kept the patent in Canada, which is why it’s the standard screw here and the Phillips is more common in the U.S.”

“Canada Goose, with its Arctic Program patches and coyote fur trim, built a luxury brand selling Canadian toughness. I once met a rancher in Drumheller, Alberta, who sold coyote pelts to the company for extra income. The brand discontinued the use of coyote fur in 2022—much to the chagrin of ranchers, I’m sure.”

“A Canadian flag patch on a knapsack says two things: ‘I’m Canadian’ and ‘I’m not American.’ When I backpacked across Europe as a student, I sewed those patches on everything. I wanted people to know, before I even opened my mouth, that I was friendly, courteous and respectful. I still do this now, whenever I travel.”

“I’ve never played curling, but I’ve played crokinole and lawn bowling and I’ve seen Paul Gross’s movie Men With Brooms twice, so I understand the game’s ‘chess on ice’ strategy. I especially love the nail-biting suspense of Olympic curling, where Canadian teams are always the ones to beat.”

“The Halifax Citadel has watched over the city since 1749, even surviving the devastating Halifax Explosion of 1917. I went to art school in the city and loved bringing family there to experience Canadian history. It’s the best vantage point in the area.”

“Canada Dry has been foreign-owned for a long time now; it’s a national icon but not a national product. When my friends and I backpacked through Turkey and Egypt decades ago, locals sometimes shouted ‘Canada Dry!’ when they saw us. Fast-forward 30 years, and it’s Shane Hollander’s beverage of choice in Heated Rivalry.”

The last few years, a new December tradition has emerged: Spotify Wrapped. The largest music streaming service packages a year’s worth of your listening data into a fun, shareable format that conveniently ignores the fact that this is just a glimpse of how much personalized data these tech companies actually have on you.

But that’s not what caught my attention this year.

I started noticing something in everyone’s top 10 artists. The same names kept appearing: Taylor Swift, Bad Bunny, Drake, The Weeknd. Over and over again across different friend groups, different demographics, different music tastes.

So I did some digging.

Spotify has about 11 million artists, but 50% of all streams are generated by only 3,300 artists. That’s insane.

Oh and this isn’t just a Spotify problem or even a music industry problem.

This is a pattern that shows up everywhere once you know what to look for

In 1963, a physicist named Derek J. de Solla Price was studying scientific publications, trying to understand why some researchers dominated their fields while others published and got zero attention.

He noticed something strange: the distribution of productivity wasn’t a bell curve as you’d expect… it wasn’t even close.

It followed a completely different mathematical pattern.

Price’s Law states that the square root of the number of people in a domain does 50% of the work.

Here’s what that looks like in practice:

• In a company with 100 employees, 10 people produce half the output
• In a field with 10,000 scientists, 100 produce half the meaningful research
• On a team of 25, 5 people carry the entire operation

Price discovered this while analyzing scientific citations. In any given field, a small fraction of researchers generated half of all cited papers. The rest still published, but their work barely got noticed.

The formula is simple: √n = your high performers, where n is the total population.

Oh, and it wasn’t exclusive to research papers—this pattern showed up everywhere he looked.

In corporate America, Price’s Law shows up with eerie precision. Of the 30 million businesses in the United States, about 5,500 (the square root) generate half the total economic output.

Amazon, Apple, Microsoft, and a few thousand other companies produce as much as the other 29,994,500 combined.

In astrophysics, the square root of stars in a galaxy produce half the light. The Milky Way has roughly 100 billion stars, but 316,000 of them (0.0003%) generate half the luminosity. Most stars are dim, unremarkable red dwarfs.

A handful of blue giants blaze so bright they illuminate entire stellar neighborhoods. (Scientifically known as a Power Law distribution)

In creative fields like YouTube, very few channels account for the vast majority of both views and ad revenue.

The list goes on and on. River systems, sales teams, Wikipedia editors, wealth distribution, anywhere you look, the square root does half the work.

And this is not a coincidence or rigged systems or unfair advantages (though those exist too).

This is just how complex systems work when skill, consistency, opportunity, and luck all compound over time.

And if you’re building a personal brand or a one-person business, understanding this law might literally save you.

Price’s Law violates our egalitarian instincts. We want to believe everyone contributes equally, that effort equals outcome, that hard work is the great equalizer, but reality is far from it.

Competence is rarer than we pretend it is.

I’m not saying that people are lazy or stupid, but real competence, the kind that moves needles, ships products, and generates world-bending ideas, is the result of skill, consistency, opportunity, and yes, some luck, all compounding in the same direction.

Most people have one or two of those ingredients. The square root has all four.

This creates a weird psychological landscape:

For the high performers, there’s often imposter syndrome. “I’m not actually that good, I just got lucky.” Sometimes true! But Price’s Law suggests that if you’re consistently in that square root across multiple domains, luck isn’t the full story.

You might actually be cooking at a different level, and the isolation you feel—the sense that few people “get it”—is mathematically predictable.

There are fewer of you. Embrace your genius.

For everyone else, there’s the Dunning-Kruger trap. “I’m doing the work, why am I not seeing results?” Because doing “a work” and doing “the work” that matters are not the same thing.

Ninety percent of effort in any system is treading water. It’s necessary (sure systems need maintenance ), but it’s not what drives outcomes.

Price’s Law reveals that equality of outcome and equality of opportunity cannot coexist in complex systems.

Even if you give everyone the same resources, the same training, the same chance, outcomes will still stratify eventually.

Some people will compound their advantages. Most won’t.

Mathematics doesn’t give a fuck about fairness or ethics. Compounding systems create exponential distributions, that’s it.

And if you’re building a one-person business, or a personal brand, or anything where you are the system, this has immediate, practical consequences.

Alex Hormozi says you need to do so much work that it would be impossible to lose. While I’m not big on hustle culture, there’s truth here that Price’s Law makes clear.

Let me use my own Substack as an example: In the last 8 months, I’ve posted about 30 newsletters, over 700 notes, and thousands of comments. In that time, only about 15 notes and 2 newsletters went “viral” and brought me an overwhelmingly large amount of my subscribers.

That’s 17 pieces out of 730+ total outputs—roughly 2.3%—driving the majority of my growth.

But I never would have found those 17 winners without posting the other 713.

If you’re creating content, √n of your posts will drive 50% of your results. If you publish 100 posts, 10 will matter.

If you publish 400, 20 will matter. The rest are essentially practice rounds.

The implication being that you cannot predict which pieces will hit before you publish them. If you could, you’d only publish winners.

But you can’t know which seed becomes the oak tree until you plant a lot of seeds.

So here’s the playbook:

1. Produce volume early. You need enough shots on goal to identify patterns.
2. Track everything. I mean everything. Which posts got shares? Which got replies? Which drove clicks, sign-ups, sales? Avoid the vanity metrics—look for business outcomes.
3. Identify your √n. After 50-100 pieces, patterns emerge. For me, it was long-form storytelling with a contrarian hook. For you, it might be tactical how-tos, personal vulnerability, or data-driven breakdowns. Find your √n.
4. Double down ruthlessly. Once you know what works, make more of that. Kill everything else. This feels wrong—it feels limiting—but Price’s Law says the other 90% of your content wasn’t mattering anyway. You’re just making peace with reality.

I now publish 70% less than I did a year ago. My engagement is up 4x.

You have dozens of skills. √n of them drive half your value in the marketplace.

For me, that’s probably three skills: writing clearly, connecting disparate ideas, and asking uncomfortable questions in consulting sessions.

Everything else I do—project management, graphic design, coding—is table stakes or delegable.

The reason why we spend so much time trying to be “well-rounded” is because we’ve been lied to.

The education system, the corporate ladder, the self-help industrial complex—they all sell the idea of balanced competence. “Work on your weaknesses!”

No.

Double down on your √n skills. Get so good at your two or three multiplier skills that you’re in the top 1% at the combination of those skills.

You don’t need to be the best writer in the world. You don’t need to be the best strategist. But if you’re top 10% at writing and top 10% at strategy, you’re suddenly top 1% at strategic writing.

That’s a great market position.

Price’s Law says most of your value comes from a few skills anyway so stop pretending otherwise.

If you work 40 hours a week, about 6 of those hours actually matter. The other 34 are maintenance, “busywork,” meetings that could’ve been emails, and a whole lot of goofing around.

I started tracking my time last quarter, not in 15-minute increments (too granular in my opinion) but in 2-hour blocks.

I labeled each block: “high-leverage” (writing, strategy, client calls) or “low-leverage” (admin, email, tinkering).

I still struggle to keep this schedule 100%, but I genuinely think that this is the new meta.

Almost two decades ago, Tim Ferriss proposed a 4-hour work week. I think this is a bit far-fetched, especially for someone still building, but a 40-hour work week with guaranteed 6 hours of high-leverage, needle-moving activities is definitely doable.

In an ideal world, we would all know the best moves to make at any given time, but that’s not how the world works.

You can’t know which 10 posts out of 100 will blow up without posting all 100. You can’t know which skills are your multipliers without trying a bunch of skills. You can’t know which relationships matter without meeting a lot of people.

It’s a game and we all have to play.

The early game is exploration. You’re planting seeds everywhere, seeing what grows. Price’s Law hasn’t kicked in yet because you don’t have enough data.

The middle game is identification. You’ve published 50 posts, launched 3 products, met 200 people. Patterns are emerging. “Oh, this is what works. Huh.” That’s your √n.

The late game is exploitation. You double down on the winners. You cut out the losers. You focus your energy towards the best bet. You let Price’s Law work for you instead of against you.

Most people never leave the early game. They keep exploring forever, mistaking activity for progress. “I published 300 posts this year!” I mean, that’s cool and all, but how many mattered?

Some people skip straight to the late game. They focus before they have any data. They niche down too early and commit to a strategy with a sample size of three. Then they’re confused when it doesn’t work out in their favor.

The paradox is you need both. Explore the noise until you have signal. Then exploit that.

So do the work. Publish the “bad” posts, take the “pointless” meetings, develop the “useless” skills. Because you really don’t know what’s useless until after the fact.

Compounding happens in the margins, in the weird micro-connections between the stuff that didn’t work and the stuff that did.

— kaguura

Warn your mothers. United Airlines is laying down the law…quietly and without much fanfare. The airline updated its contract of carriage (the rules you agree to when you buy a flight) last Friday, adding a rule that passengers who listen to audio or video without headphones can be kicked off the flight and potentially banned from the airline.

The change goes into effect as the carrier rolls out expanded Starlink internet service on its flights. Your ticket might get you access to a 46-part K-drama at cruising altitude, but not permission to play it for the rest of Economy Plus.

Other airlines, including Frontier, Delta, and Southwest, suggest using headphones, but United appears to be the first carrier to implement consequences for going speaker mode.

Now take your tiny pretzels and hush: The policy is an easy win for United, which—like the rest of the airline industry—is desperately trying to be the good guy after the post-Covid fee-a-palooza that eradicated perks like free bags and early boarding.

But travelers are still mad. Last month, the decade-old argument over family seating was revitalized when social media posts went viral for calling out airlines that split toddlers up from their parents.

В мире насчитывается более 60 000 видов деревьев. Они варьируются от крошечных до поистине колоссальных. Их уникальные формы и очертания невероятно разнообразны, они вдохновляют нас и питают нашу любовь к планете. Представляем вашему вниманию подборку примечательных деревьев со всего мира — от чудесных до самых странных.

Драконовы деревья, Йемен

«Драконово дерево получило свое грозное название из-за ярко-красной смолы, которую использовали в качестве красителя, лака для скрипок, алхимического ингредиента и народного средства от различных недугов». (Фото: Csilla Zelko)

144-летняя глициния в Японии

Фото: tungnam.com.hk

«Занимая площадь в 1990 квадратных метров, эта огромная глициния является крупнейшей в своем роде в Японии». (Фото: y-fu)

Волшебный баобаб в сумерках

Баобабы произрастают в Африке и Австралии и обладают одними из самых характерных форм в мире. Этому примечательному дереву в Танзании тысячи лет. Фотография Кристофера Уилсона.

Огромный кипарис в Мексике

Кипарис Монтесумы, Санта-Мария-дель-Туле, Мексика. Огромный кипарис с окружностью ствола 36 метров пользуется в Мексике такой популярностью, что ради его защиты даже изменили маршрут шоссе.

Радужный эвкалипт на Кауаи, Гавайи

Фото: jwilsonnorton

Массивный рододендрон на Тихоокеанском Северо-Западе

«Этот огромный 125-летний рододендрон технически не является деревом — большинство из них считаются кустарниками». (Фото: reddit)

Массивные береговые секвойи в Северной Калифорнии

Самые высокие деревья на планете Земля. В их кронах существуют целые экосистемы. Эти массивные деревья настолько велики и высоки, что их ветви удерживают пласты почвы, способные поддерживать жизнь птиц, насекомых, саламандр и млекопитающих. На верхних ветвях секвой даже растут другие деревья, некоторые из которых достигают 12 метров в высоту.

Деревья, согнутые ветром в Новой Зеландии

«Эти деревья на Слоуп-Пойнт, самой южной точке Новой Зеландии, растут под углом, потому что их постоянно обдувают экстремальные антарктические ветры». (Фото: Seabird Nz)

Прекрасный японский клен в Портленде, Орегон

Японский сад в Портленде считается лучшим в мире за пределами Японии и обладает поразительной коллекцией японских кленов, которые особенно прекрасны осенью.

Этому 1400-летнему гинкго осенью осыпается океан желтых листьев

Это удивительное дерево гинкго, расположенное в горах Чжуннань в Китае, стоит уже более 1400 лет. Его огромная крона осенью вспыхивает яркими желтыми листьями, осыпая землю массивным ковром, который преображает все вокруг.

«Президент», третье по величине дерево гигантской секвойи в мире, Калифорния

«Президент», расположенный в национальном парке Секвойя в Калифорнии, имеет высоту 73 метра и окружность ствола у основания 28 метров. Это третья по величине гигантская секвойя в мире (вторая, если считать ветви вместе со стволом)». (Фото: Майкл Николс)